Она не позволяла мужчинам трахать себя, пока у нее не оставалось выбора, пыталась вообще обойтись без этого, но удержать мужчину только готовностью смеяться его глупым шуткам, которые никому больше не нужны, оказалось довольно сложно. Она с переменным успехом боролась со своим алкоголизмом – иногда одерживая победу, иногда проигрывая. Не пить сложно – очень, очень сложно. Тот, кто никогда не пытался завязать, даже представить себе не может, как сложно не пить. Иногда удается выиграть эту жесткую борьбу с самим собой. Иногда нет, но почему-то именно эти дни ты считаешь своей победой. В задницу, говорит внутренний голос. В задницу, в задницу все. Уже не понимаешь, чей это голос, но кажется, что он говорит правильные и умные вещи. Проблема с алкоголем в том, что он лжец: готов быть твоим собутыльником, но другом – никогда. Алкоголь затягивает, делая тебя на какое-то время веселее, совсем как знакомый, который не хочет, чтобы ты бросала курить, потому что тогда он останется один на один со своей вредной привычкой. Алкоголь весело болтает, и тебя отпускает, и ты ему веришь, хотя отлично знаешь, что в один прекрасный момент он резко замолчит, как делает это всегда, и когда навалится ужас, алкоголь ничем тебе не поможет и ты останешься одна на холодной планете, летящей сквозь пустоту.
Ничего не помогало. Как только она задумывалась о будущем, ее сознание рвалось в прошлое, в момент образования трещины. Депрессия – не грязное окно, через которое мы смотрим на мир. Это место, где закрыты все окна и где можно видеть и верить только в то, что уже прошло. Смерть похожа на любовь, и когда ты умираешь, начинаешь опять томиться в ожидании чуда. Цепляешься за события, бросаешься исправлять ошибки в попытке вернуть первоначальный порядок. Когда все остальное провалилось, остается только колдовать самой. Например, раз в месяц сбрасывать воспоминание о матери за секунду до того, как она скажет тебе, что спит с Рэем.
Не работает. Не помогает.
Что же дальше?
Ты начинаешь понимать, что дело не в словах – ни твоей матери, ни чьих-то еще. Дело в самом факте. Дело в человеке, чье присутствие в твоей жизни сколлапсировало в черную дыру, вокруг которой ты беспомощно вращаешься. И как бы ты ни старалась его забыть, время не помогает, дыра не затягивается. Это не любовь и не ненависть, а психологическая двойная звезда[71].
Его присутствие отравило тебе жизнь. Возможно, в том даже нет его вины, но что-то же должно остановить это вращение.
Я почувствовал что-то елозящее около меня: оно упорствовало, чтобы его у меня не забирали.
Скрежещущий звук отказывающего механизма.
Мгновенный образ чего-то вроде коридора. Все такое белое, что почти ничего нельзя рассмотреть, – больница размером с бесконечность, обновляющаяся всякий раз, когда в ней появляется нечто новое. Удары бесчисленных рук, хлопающие крылья мгновений, пришпиленных к стенам, чтобы они не могли никуда улететь.
Потом вернулось зрение.
Я сидел в самолете. Стюардесса все еще говорила с парой, сидящей через несколько рядов от меня, и я хорошо слышал, что́ она говорит. Салон выглядел абсолютно нормально, я слышал успокаивающий шорох ветра, обтекающего крылья, и звуки льющегося в пластиковый стакан напитка у меня за спиной.
На сиденье рядом со мной ничего не было, за исключением трех пистолетов, часов и кольца. Обручальное кольцо Хелены. На руке она его не носила. Я знаю, потому что специально высматривал, но она, должно быть, где-то его прятала. Я взял кольцо. Так и сидел с ним в руке, тупо пытаясь хоть что-нибудь сообразить, когда услышал голос стюардессы у своего плеча.
– Это ваше оружие, сэр? – спросила она.
Когда мы приземлились, копы уже ждали меня. Двое в форме вытащили меня из салона, и провели мимо остальных пассажиров. Еще один шел следом, держа в руках оружие. Стюардесса, которая давала нам орешки, отвернулась, не понимая, как такой псих мог затесаться среди ее пассажиров.
Казалось, никто не заметил ничего необычного. Никто не проверил часы и не заметил, что они отстают на десять минут по сравнению с местным временем. А когда они это заметят, уже давно разъедутся по домам и гостиницам и ничего не заподозрят.
Никто не заметил, что с самолета не сошел один из пассажиров, севших в Джексонвилле.
Я не стал задавать копам вопросов. Они бы все равно не ответили, да и меня мало что интересовало. Меня отвезли в участок Голливуда и там даже не удосужились зарегистрировать. Отвели прямо через коридор в ту же комнату, что и раньше.
Заперли дверь; я сел и стал ждать.
Глава 17
– У нас договор, Трэвис.
– Который ты нарушил: сначала покинул штат, а потом тебя, вооруженного до зубов, задержали в самолете. Ты о чем думал? Тебе действительно нужно четыре пистолета? У тебя так много рук?
– Я уже сказал. Это не мои.
– Хап, только не начинай опять эту хрень про похищение…
– Ты не веришь, что Хелена была со мной?
– Ни на секунду. – Трэвис откинулся в кресле и уставился на меня через стол. – Никогда не поверю, что ты опять стал с ней работать после того, что она тебе сделала.
– Тогда кто, по-твоему, вырубил Ромера, когда он сопровождал тебя в Венецию?
– Не знаю, – произнес Трэвис после паузы.
– Кстати, ты уже видел Ромера в офисе сегодня?
– Нет, а что?
– Когда мы с Хеленой были во Флориде, на нас напали двое громил с пистолетами. Кто-то намекнул их боссу, где мы находимся. Они нам подсказали.
– Продолжай, Хап. Скажи еще, что ты обвиняешь офицера полиции в том, что он был соучастником попытки убийства.
– Ты как-то странно это интерпретируешь, Трэвис.
– А что, если я пошлю кого-нибудь во Флориду, чтобы он встретился с этими бандюками? Которые как бы напали на тебя и твою как бы исчезнувшую бывшую жену. Смекаешь, что они расскажут?
Я тяжело вздохнул.
– Не вариант. – Я уже ощущал угрызения совести из-за убийства этого громилы, несмотря на то что он угрожал моим родителям. Трэвис поднял глаза к потолку.
– Но это была самооборона, – раздраженно добавил я.
– Знаешь что, Хап? У меня ведь есть твоя оружейная коллекция. Баллистики сравнят ее с пулями, которые, как я понимаю, мы вытащим из этих флоридских ребят, – так что считай, что ты сам только что вырыл себе такую глубокую яму, что из нее даже солнца не видно.
– Они ублюдки.
– Неужели? А сам-то ты кто?
– Они пытались убить меня.
– И не знали, что уже выстроилась очередь? Тебе надо было присвоить им порядковый номер. Тогда бы они подождали.
– Ты должен отпустить меня, Трэвис.
– Конечно, отпущу, – рассмеялся Трэвис лающим смехом. – Ведь сейчас у меня в обороте еще несколько серийных убийц.
– Ты должен мне еще день и ночь.
– Да брось ты, Хап. Послушать тебя, так у тебя все равно ничего не получается. Ты начал искать этих своих друзей, и что? – потерял еще кое-кого.
– Я тебе сейчас кое-что скажу, – посмотрел я на лейтенанта, – а потом ты меня отпустишь.
– Хап…
– Да послушай же ты, черт тебя побери. Ты нашел еще какие-нибудь имена в кабинете Хаммонда?
– А тебе-то какое дело?
– Нашел или нет, Трэвис? Я первый спросил.
– Ну, нашел. Еще тридцать листков. Сейчас их расшифровывают.
– Хватит врать. Ты уже знаешь имена тех, кого шантажируют. Так вот, немедленно возьми их под защиту полиции.
– Зачем? – подозрительно прищурился Трэвис.
– Бизнес Хаммонда забрали не ребята в костюмах, а его первоначальный партнер.
– И это?..
– Страттен.
Трэвис открыл, а потом закрыл рот.
– Наводки Хаммонду давал именно Страттен, – объяснил я. – А он получал их из расшифровок сброшенных воспоминаний. Хаммонд по поручению Страттена изучал возможности шантажа, а потом приступал к работе. Но в последнее время Хаммонд стал дергаться. Его приходилось принуждать – быть может, потому, что в душе он был неплохим парнем.
– И откуда ты все это взял? – Я ощущал, как в голове Трэвиса двигались шестерни. Любой хороший коп воспринимает достоверную информацию на интуитивном уровне. Им так часто приходится сталкиваться с ложью, что они носом чуют ее отсутствие.
– У меня есть новая информация, – сказал я, размышляя о том, что произошло со мной в самолете. – Мне кажется, что некоторые аспекты жизни Хаммонда оказываются довольно странными. Парни в костюмах гнались за ним, но не потому, что хотели его убить. Хаммонд о них знал и боялся. Послушай, Трэвис, – шантажист, который использует шифр, основанный на Библии? Тебе не кажется странным?
– И как ты это объясняешь?
– Хаммонд человек в прошлом религиозный. Скорее всего – католик. И вот он делает что-то, что считает грехом, и в основном из-за того, что ему отчаянно нужны деньги, чтобы кое-кто мог вести тот образ жизни, к которому привык. Моника Хаммонд – тетка непростая, ты сам видел ее предпочтения в одежде. Чтобы такие люди чувствовали себя счастливыми, денег действительно нужно много. Есть категория людей, которая жить не может без обновок – компьютерных программ, машин, партнеров, новой жизни, наконец. Хаммонду совсем не нравилось работать на Страттена, но приходилось. И вот тогда у него стали появляться посетители.
– Ты говоришь о пришельцах? – покачал головой Трэвис.
– Сначала он их так не рассматривал, потому что, как и ты, не мог поверить, что они те, за кого себя выдают. Поэтому он и нашел всему этому другое объяснение, которым стал оправдывать свои страхи. На обложке Библии из квартиры Хаммонда есть цитата. Что-то об агнце с семью глазами, «которые суть семь духов Божьих, посланных во всю землю». Так получилось, что сейчас у нас шесть ребят в костюмах, и еще один, которого я встретил в кабинете Хаммонда и во Флориде. – Я не собирался рассказывать о моей долгой истории знакомства с ним. Что-то подсказывало мне, что сочувствия я в этом случае от него не дождусь.
– Это что-то уж слишком заумно, Хап.