илактике, я уже ничего не боюсь.
У меня появилась привычка покупать по субботам, когда я ходил за продуктами на неделю, в отделе «товары со всего мира» бутылку «Хинано», светлого пива с Таити. Прекрасная таитянка в парео с красными цветами, скромно присевшая на корточки, украшает этикетку, гарантируя новый экзотический вкус. Я возвращаюсь домой и иду на кухню смаковать пиво, закинув скрещенные ноги на стол, подставив грудь солнцу, устремив взгляд вдаль — теплый бриз обдувает лицо.
Паскаль стареет на глазах. Как только приходит домой, сразу принимается жадно и торопливо жить. Я пропускаю с ним стаканчик-другой время от времени, впрочем, все реже и реже, а потом оставляю наедине с его деградацией. Как-то я ни с того ни с сего спросил его: «Ты никогда не думал о самоубийстве? Ты никогда не помышлял о том, чтобы перестать жить?»
Он не сразу сообразил, а потом печально засмеялся, поднимая свой бокал.
Все напрасно! А ведь если задуматься, это так просто. И встречаются люди — например, Эженио из казино, — которые способны ценить эту простоту, наслаждаться жизнью, принимая все, что она дает, как подарок, без колебаний, не пятясь и ничего не чураясь. «С Новым годом, Патрик! А главное, доброго здоровья!» Здоровье — непременное условие счастья, источник жизни, само ее воплощение. Нечего и говорить, что Эженио принимает меня за больного, за «оригинала», изобретателя, работающего над каким-то диковинным аппаратом. «Ну что? Когда вылетаем?»
Эженио — в своем стиле — по-прежнему женат, уже в третий раз! Подобное легковерие и настойчивость меня просто изумляют! Я восхищен. Как можно так быстро снова вступать в отношения, всякий раз питая надежду, что теперь это на всю жизнь? Всего два года назад с неизменной помпезностью и энтузиазмом он женился уже в третий раз. Меня пригласили; я присутствовал на свадебном приеме, поднял бокал вина, поздравил молодоженов, пожелал им долгих лет счастья, того самого очевидного счастья, которое мне недоступно. «Патрик! Ты все еще здесь? А как же отъезд?» — «Еще не все готово!»
В возрасте семидесяти девяти лет умер Дик Риверз. Сердечный приступ оборвал его жизнь прямо на сцене во время концерта. Когда приехала неотложка, его нога еще подрагивала — Твист в Сен-Тропе!
Моего отца положили в больницу. Брат говорит, что он оттуда уже не выйдет. Ехать к нему у меня особого желания нет. У него парализована правая половина тела, он может говорить, но рот перекосило, так что слов не разобрать. С тех пор как умерла мама, он живет отшельником — больше от досады, чем от тоски, — полностью отказывается от общения и прогоняет моего брата, когда тот приходит его навестить. Я же под Новый год отправляю ему открытки с добрыми пожеланиями, раз в год звоню, где-нибудь в июне, вот, в общем-то, и все. Нам нечего сказать друг другу. Маму похоронили в ее родной деревне в Бретани. Я ни разу не был на ее могиле: не вижу смысла ехать туда, чтобы постоять у памятника, на мой взгляд, это скука смертная, да и какой толк? Отца похоронят там же, все уже оговорено.
А какой будет моя смерть? Я умру где-то на другом конце земли, без лишнего шума и церемоний, при всеобщем безразличии, которое выпадает на долю путешествующего чужеземца, все имущество которого, уместившееся в чемодане, не сильно церемонясь, разделят меж собой местные полицейские: одному достанется мой льняной костюм, второму — нож, кому-нибудь нужна книга Жана-Мари Лаклавтина? Никому? В помойку ее! На свалку отправятся и мои останки, посольство проведет расследование, но ни одна семья не заявит о своих правах на них — тогда сожжем его в ближайшем крематории! Похороним в общей могиле!
Мне все равно, как со мной обойдутся: я умру счастливым на другом конце земли, как моряк погибает в море, актер на сцене, водитель за рулем своего автомобиля.
Отец умер в больнице. Долго ждать не пришлось! Похороны через два дня. Поеду туда на машине. Г-н Мартинес принес мне свои соболезнования: «Все будет нормально, Патрик? Вы выдержите этот удар?» Я уверил его, что меня не будет всего один день. «Вы знаете, мы с ним давно не виделись. Новости мне передавал брат».
Ив спросил меня, не желаю ли я отдать последние почести отцу во время панихиды. Я не знаю, как себя вести у гроба, не представляю, что говорить и думать, рассматривая застывшие черты его лица, важные и торжественные: скривившийся рот, крупный нос, большие уши, шелковая подушка под головой. Его нарядят, как на свадьбу, в костюм и галстук, которые найдут в платяном шкафу. После смерти он не станет добрей, чем был при жизни. Я ответил брату, что присоединюсь к ним на кладбище. Копаясь в документах в родительском доме, он наткнулся, видимо, на дневник отца — тебе это интересно? Он привезет его мне.
Среда
Пасмурно, холодный ветер.
11 плотвичек, 3 уклейки.
Медсестра пришла в 16.10.
Спать в 23 часа.
Четверг
Небо ясное, температура 9 градусов.
7 плотвичек, 2 уклейки и небольшой окунь.
Моника с 15 до 17 часов, уборка +глажка.
Спать в 23.30.
Пятница
Сухо и холодно, температура — 0 градусов.
6 плотвичек, 1 пескарь.
Покупки в «Леклер»: 30 евро.
Медсестра пришла в 17 часов.
Спать в 23 часа.
И так восемь лет! Примерно с тех пор, как умерла мама, и до сегодняшнего времени. Не представляю, что он делал со всей этой рыбой: съедал ее, выбрасывал в унитаз или раздавал местным кошкам. Личный дневник моего отца — лишь перечисление цифр, ставших мерилом его безжалостно уходящих дней. Ни одного признания, ни единого комментария не прерывает длинную бухгалтерскую литанию. Однако не найти более захватывающей исповеди, более ужасающего свидетельства безысходности нашего существования — печально лишь то, что в безвыходном положении оказался именно мой отец! Признаюсь, при чтении его скрупулезных записок у меня наворачивались слезы.
Я объявил брату, что отказываюсь от своей части наследства — по сути дела, от своей части дома. У него жена и дети, ему это нужнее, чем мне. Мне ничего не надо. После похорон мы расстались, не пожав друг другу руки, нас разделяла бездна, мешавшая нам соединиться: «Береги себя. До скорого!»
Ходил на вокзал с чемоданом. Оделся так, словно собирался на самолет, ни слишком шикарно, ни слишком небрежно, легко изменяемое демисезонное облачение на все случаи жизни. Было два часа ночи. Часто по выходным я никак не могу уснуть. Сказывается привычка ложиться в четыре утра. Г-н Христофилос утверждает, что продолжительность жизни людей, работающих по ночам, в среднем на десять лет меньше. Самые распространенные заболевания — гипертония, язва желудка, депрессия.
А вот и еще один ночной служащий, тот самый привокзальный трансвестит, которому я вручил триста евро: «Куда это ты, дорогуша, собрался посреди ночи, да с таким красивым чемоданом?» Вокруг непривычно тихо и безлюдно. Вокзал закрыт. Несколько матерых полуночников бродят вдоль стен в свете ночных фонарей: «Ты что-то ищешь? Может, у меня есть то, что тебе нужно?» Я не стал задерживаться и пошел домой. «Ты уже не едешь, дорогуша?» Я просто хотел сходить на разведку, попробовать. Идиотизм какой-то.
Я лег недовольный. Потом взял себя в руки, пообещав: «Однажды вы увидите, я уеду по-настоящему! Можете насмехаться! А я уеду, и с концами: адьос, трансвеститы! Прощай, компания! Хорошо вам повеселиться!»
Позвонил Паскаль, хочет, чтобы я к нему зашел. Я отказался, сказал, что занят. Тогда он спустился и стал стучать в дверь. Он был в стельку пьян и двух слов связать не мог. Я отправил его домой. Несколько минут спустя он звонит и орет в трубку. Я дал ему выговориться. Перед тем как повесить трубку, он бросает мне: «Сам ты несчастный!»
Может, это и так. Но большая разница между мною и Паскалем заключается в будущем, которого у Паскаля нет.
Я редко бываю на море, хотя оно совсем близко. Съездил в Этрета, это в семидесяти километрах от моего дома. Прогулялся по галечному пляжу. Подсвеченные прибрежные утесы с юга и севера окружали бухту, словно огромные подставки для книг. Я несколько раз прошелся вдоль кромки прибоя. Пальто стесняло движения. Дул сильный ветер. Я слышал шум волн, разбивающихся о берег в темноте. Вернулся под утро, как будто с работы.
Сорок пять лет! А все еще свеж как огурчик! Хотя я никогда не занимался спортом и не следил за своей фигурой. Похоже, время надо мной не властно. Надо признать, что, собственно, нет и никаких факторов, которые бы ускорили мое старение: ни жены, ни подрастающих детей, ни привязанностей — ничего, что высасывало бы из меня энергию. Что бы там ни говорил г-н Христофилос, работа меня не сильно напрягает, и я прекрасно приспособился к смещенному расписанию. Еще лет десять назад я разработал целую методику, как уклоняться и экономить силы, что делает меня неуязвимым для всяческих напастей. Я сумел оградить себя от житейских невзгод, сберечь себя и, глядя в зеркало, воочию в этом убеждаюсь — картинка убедительная! Больше тридцати мне не дашь!
Однако все-таки, наверное, мне стоит задуматься, как продлить молодость, если я не хочу, чтобы она увяла и протухла, как яйцо. Потому что однажды я намерен ей воспользоваться. Каким бы видом спорта заняться? Не очень утомительным, индивидуальным и желательно в помещении.
«Декатлон»[4], всегда в форме! Я брожу по магазину, как студент на ярмарке труда, — что бы такое выбрать? Велосипедный спорт, конный, бодибилдинг, петанк, пинг-понг, бег… Останавливаюсь в отделе товаров для плавания. Бассейн, не такая уж плохая мысль! Плаваю я не очень — умею брассом, — но я хорошо чувствую себя в воде. Подхожу ближе, рассматриваю купальные принадлежности. Выбор простой: плавки или шорты. Первые — более привычны, без особых выкрутасов, обычно темных тонов: черного, темно-синего, серого цвета; однотонные или с каким-нибудь невыразительным рисунком, с высокой или заниженной талией, со шнурком или без. Плавательные шорты — для молодых, более «спортивные», облегающие, скроенные по образцу широких шортов с карманами, они, естественно,