Следующий орден вместе с золотистой нашивкой за тяжелое ранение наш сержант получил еще через два месяца. Это было в конце августа, при проведении операции в Иране. Тогда в первые месяцы войны критическая ситуация складывалась не только на фронте, но и на наших южных границах. Иран, наш южный сосед, относился к сателлитам гитлеровской Германии. Страна была наводнена немецкими советниками, естественно, что и иранская армия была под их плотным контролем.
Вступление Ирана в войну на стороне фашистов было лишь делом времени. А допустить этого было тогда нельзя! Большую часть нефти Советский Союз получал с Бакинских нефтепромыслов, а они оказались бы под ударом в первую очередь. А нефть, образно говоря, это кровь войны. Если после бомбардировки зажигательными бомбами нефтяные скважины полыхнут гигантским костром, то не будет солярки для танков, бензина для автомобилей и авиационного керосина для самолетов. Не смогут выйти в море корабли и подводные лодки. Тем более что наша разведка знала, что в ВВС Ирана есть бомбардировочная эскадрилья, укомплектованная опытными немецкими летчиками.
А тогда, двадцать пятого августа, после трехкратного обращения к иранскому шаху Реза Пехлеви о выдворении из страны немецких подданных, в страну с севера вошли три советские общевойсковые армии. В это же время с юга двинулись три дивизии и две бригады британцев. Но еще за сутки до ввода войск в страну были заброшены советские диверсионные группы. Поэтому, когда советские танковые, мотострелковые и кавалерийские части пересекали границу, вместо иранских пограничников их встречали советские разведчики. Но у группы, в состав которой входил сержант Саданшоев, была самая сложная задача – «Ни один бомбардировщик не должен подняться с этого аэродрома в воздух!». Так им поставил задачу сам генерал Судоплатов. Все бойцы группы были одеты в форму солдат иранской армии, все они имели боевой опыт – Халхин-Гол, Испания, советско-финский конфликт, там они получали свои навыки, оплаченные кровью. Все разведчики были этническими таджиками и осетинами. Эта группа полностью выполнила свою задачу! Вот только ценой жизни своих восьми бойцов, включая и командира.
Когда в первой половине того августовского дня на тот иранский аэродром ворвались советские танки БТ-7 и Т-26, наши танкисты увидели горящие на взлетно-посадочной полосе бомбардировщики «Ю-87». В живых остались два раненых разведчика, сумевших захватить пулемет на вышке, остальные погибли, прикрывая их прорыв на аэродром. Тот пожилой старшина, оставшийся в живых, вместе с Нуриком Саданшоевым тоже служил в нашей бригадной школе. Как я потом узнал, он был из числа пластунов еще Первой мировой, воевавших на турецком фронте, в том числе и в Иране. Его возраст определить было невозможно. Совершенно седые волосы на голове, шрам от сабельного удара на щеке, смуглая кожа и узкие, слегка раскосые внимательные глаза. Он имел гибкое худощавое тело, состоящее, как казалось, из одних сухожилий и мышц. Помню, что на первомайском торжественном построении я увидел на его груди кроме советских орденов Красной Звезды и Боевого Красного Знамени три Георгиевских креста. Они в царской армии вручались только за личную храбрость в бою. Кроме наград на правой стороне груди было несколько красных и золотых нашивок за ранения.
«Он «характерник» [42], в рукопашном бою может «ловить зрачок»» [43], – говорил наш помкомвзвода командиру учебной роты. Мне тогда эта услышанная фраза показалась абсолютно непонятной. Вообще, наш сержант и этот старшина, несмотря на разницу в возрасте, были большими друзьями. Я тогда по малолетству еще не понимал, что совместно пролитая кровь на войне сближает людей сильнее кровного родства.
Друг к другу они обращались подчеркнуто уважительно. Наш сержант старшину величал «Иван Павлович», а тот его называл Нуриком, как старший по возрасту. Кстати, этот Иван Павлович в нашей спецшколе служил инструктором, но кого он готовил, мы не знали. Многим позже, прослужив в разведке несколько лет, я понял, что старшина занимался отбором и подготовкой диверсантов и разведчиков-одиночек. Таких в нашу бригаду отбирали среди уже повоевавших бойцов и командиров, как в армии, так и на флоте. Снайперов, радистов, минеров. Хотя в тылу противника нужно очень много знать и уметь, если хочешь выполнить задание и остаться в живых.
Хотя, правды ради, надо сказать, что и с нами, «желторотиками», старшина тоже проводил занятия уже после нашей боевой стажировки на фронте. Нечасто, где-то раз в неделю… Причем не с конкретным учебным взводом: будущих снайперов, радистов или нас, младших командиров… Нет, он отобрал с каждого подразделения по одному-два курсанта и меня в их числе… С нами он занимался всегда на природе – в лесу или на берегу речки, толком ничего не объясняя… Здесь мы не отрабатывали удары и не учились снимать часовых ножом. Только после окончания учебы от Нурика Саданшоева я узнал, что все эти малопонятные упражнения, которые надо было выполнять очень медленно, называются общим словом «прилипала» [44]. Я поежился, вспомнив, как старшина во время занятия неожиданно завыл волком. А я тогда, медленно «прокачивая» верхний маятник, с закрытыми глазами сумел не пустить в себя липкий связывающий страх, плавно проскальзывая между примотанных проволокой к веткам деревьев штыков. Но каждый из проходивших это обучение начинал мгновенно чувствовать брошенный на него чужой взгляд, а еще через некоторое время уже мог уверенно определить, откуда смотрят ему в спину или затылок. Было еще несколько тренировок в ночном лесу, и тоже с завязанными глазами.
«При отключении зрения человек либо погибает, либо начинает, ничего не видя, ориентироваться в пространстве и во времени», – скупо пояснил нам старшина. Почти все из нас, прошедшие эту науку, остались живы, научившись слушать, если так можно сказать, тишину и чувствовать природу. Во время редких встреч на нашей базе в Подмосковье, после выполнения задания, ребята рассказывали, как смутное чувство тревоги перерастало в четкое ощущение опасности. И точно, в, казалось бы, безопасном месте группу ждала вражеская засада. А мой товарищ, вернувшийся с Брянщины, рассказывал, как при подходе к железной дороге он, выйдя из леса, почувствовал чужой взгляд. Успел бросить тело вниз, и в то же мгновение пуля снайпера немецкой ягдкоманды сбила с его головы пилотку. А я, будучи на Кавказе, первый раз буквально кожей почувствовал опасность – чужой взгляд, брошенный на меня с соседней скалы. Кстати, после окончания школы не только мы, вчерашние курсанты, получили сержантские треугольники на петлицы [45]. Сержант Саданшоев получил тогда звание лейтенанта, а старшина – младшего лейтенанта. Да, давно все это было и как будто и не со мной. Я мотнул головой, отгоняя воспоминания, и снова заговорил:
– Вообще-то форма обучения рукопашному бою в виде игры или танца была или есть у всех индоевропейских народов. У народов Памира – шугнанцев, ишкашимцев это называется «шамшербози» – фехтовальный групповой бой под музыку или под ритм бубнов или барабанов, – я опять вспомнил Нурика Саданшоева. Попрощались мы с ним в феврале сорок третьего, когда он уже был старшим лейтенантом.
– Ладно, хватит, – майор хлопнул ладонью по столу и поднялся из-за стола. – На сегодня хватит, голова от ваших рассказов уже пухнет. Тем более что вы от своей вредительской деятельности по подрыву авторитета инструкторско-тренерского состава Советской армии не отказываетесь, – следователь давяще посмотрел мне в глаза.
– Не отказываюсь, – я с вызовом посмотрел в ответ.
– Вот и ладненько, ознакомьтесь с протоколом и распишитесь, – вдруг подобрел следователь. Сейчас он был похож не на быка, а на хитрого старого лиса, сумевшего разорить курятник. Я опять, не читая все эти листы, подписал протокол. Боковым зрением автоматически отметил заинтересованный взгляд симпатичного лейтенанта.
– В камеру его, до завтра, – бросил следователь прибывшим в кабинет охранникам. – Умаялся я с ним за целый день. Даже без обеда пришлось нам сегодня, Мариночка, – голос следователя звучал весьма игриво, отметил я, выходя в коридор.
Только идя по коридору с заложенными за спину руками, я понял, что допрос длился целый день и меня тоже никто не кормил. Ни завтрака, ни обеда… «Ладно, хорошо, хоть в свою камеру, а не на “стоянку” ведут», – оборвал я свои мысли.
Потом в камере был скудный тюремный ужин – хлеб, тарелка жидкой каши и кружка чая. Потом, еще через какое-то время, отбой.
В сон, как в черную пропасть я провалился мгновенно. Снилась Айжан в светлом крепдешиновом платье, рядом с ней была Маша. Дочка весело смеялась и прыгала на одной ножке. Айжан что-то говорила мне, но я то ли не слышал, то ли не мог понять, о чем говорила жена. Потом вдруг жена с дочкой исчезли, а на их месте, на красивой зеленой лужайке, я увидел своего друга Кайрата. Он был в красивой морской форме – форменке с гюйсом [46], в вырезе виднелись полоски тельняшки. На голове была лихо заломленная бескозырка.
– Здравствуй, Витя! – мягко улыбнулся Кайрат.
– Рад тебя снова видеть… Как же ты… Ведь ты же погиб в сорок третьем, – вырвалось у меня шепотом. Резала глаз ослепительно-белая фланелевка с гюйсом, верх бескозырки тоже был белым – летняя форма одежды на флоте.
– Ну и что, – пожал плечами морской разведчик и смахнул с головы бескозырку с надписью «Северный флот».
– У нас здесь хорошо, – улыбнулся Кайрат, – много ребят из нашего отряда, да еще из вашей бригады тоже хватает. Но ты иди, – Кайрат рукой с бескозыркой указал куда-то в сторону видневшегося на горизонте темнеющего леса. – Ты ведь еще свою задачу не выполнил, товарищ капитан-лейтенант. – Лицо Кайрата стало серьезным и даже суровым. А потом его фигура стала медленно растворяться в надвигающемся тумане.