– Ну, что скажете про этих бандитов, Борис Алексеевич? – повернулся к сидящему молча майору Шухевич.
Разговор между ними шел на русском языке, отметил про себя Гена.
– Бандитами, господин капитан, в данном случае уместнее было бы называть ваших людей. Судя по тактике действий, экипировке и оружию, это солдаты особой бригады НКВД. Что касается оружия… – майор замолчал, презрительно оглядев его, сжавшегося Гену Батенко.
– На данный момент бесшумное оружие со спецбоеприпасами используют только русские и англичане. Русские свой глушитель «брамит» для винтовок и револьверов создали еще до войны. Про бесшумный вариант пулемета ДП я слышал, но захватить его нам пока не удалось. У большевиков вроде бы еще есть бесшумный пистолет-пулемет Токарева. Это по данным нашей агентуры…
– А почему же у нас, в германской армии, нет такого оружия? – посмотрел на него гауптман.
Майор молча пожал плечами. Потом сказал:
– Вы ведь начинали войну тоже в абвере, в батальоне «Нахтигаль», и, наверное, знаете, что Россию планировалось разгромить до холодов, к началу октября сорок первого года. Как бы и диверсии в русском тылу изначально не планировались. А война, как видите, затянулась… Так вы позволите мне взять вашего подчиненного, чтобы он все показал моим людям на месте, – любезно улыбнулся майор. – Кстати, этот пулемет по вашим людям сверху работал, видимо, с густой ели. Поэтому боевое охранение эту засаду и прозевало.
– Забирайте, – махнул рукой командир батальона.
Потом Гена снова ехал в машине вместе с молчаливыми насупленными егерями в пятнистых куртках и кепи с эмблемой егерских частей – дубовым листом, приколотым на левой стороне головного убора. Вышли они тогда на ту злополучную поляну по другой тропе, а потом Гена битый час рассказывал, как и что там произошло. Трупов его сослуживцев уже не было, но кое-где на ветках висели обрывки обмундирования.
«Значит, все-таки поподрывались», – понял Гена.
А потом, когда уже вышли из леса и шли к машине и бронетранспортеру, у него закружилась голова, и он потерял сознание. Сильнейшее нервное перенапряжение и сильное переохлаждение дали о себе знать. С высокой температурой и в бреду его привезли в немецкий госпиталь. Когда через два месяца, оправившись после воспаления легких, он вышел из госпиталя, то узнал, что его батальон уже выведен из Белоруссии. Так он остался служить у майора Смысловского. Сначала в роте охраны разведшколы, а потом, когда выяснилось, что он окончил военное училище штурманов, не сдав только экзамены, продолжил службу преподавателем топографии. К февралю сорок четвертого он уже имел чин фельдфебеля, и тут к ним с проверкой приехал майор Сидоров. Он несколько раз побывал на проводимых им занятиях, пару раз побеседовал с ним на отвлеченные темы, а потом предложил подумать насчет заброски в глубокий тыл русских. И он, Геннадий Батенко, взвесив все «за» и «против», через день дал свое согласие.
«Наверное, этот Сидоров тоже где-то здесь сейчас должен быть, – пьяно подумал Генри. – А ведь получается, что благодаря ему у меня сейчас в банке кругленькая сумма за ту русскую радиолокационную станцию… да и гражданство самой великой страны».
– Мистер, – раздался над ухом угодливый голос официанта, вырвав его из паутины воспоминаний.
Генри, с трудом приподняв голову от стола, взял салфетку и вытер лицо, измазанное каким-то жгучим соусом.
– Меня попросили о вас побеспокоиться, и я вызвал такси. Давайте помогу вам дойти до машины. Вот, пожалуйста, счет, мистер.
Генри не глядя бросил на стол пачку долларов и, опираясь на официанта, пошатываясь, побрел к выходу. Оглянувшись, он заметил, что вся их компания давно разбрелась по разным углам заведения. Фрэнк с какой-то смазливой накрашенной девицей лихо отплясывал тарантеллу, а остальные тоже сидели в компании хихикающих девиц.
– Едем отсюда, к черту! – почему-то по-русски произнес он.
Борис Ильинский оказался не совсем таким, каким я ожидал его увидеть. Мужчина среднего роста, одетый в тюремную робу, распахнутую на груди. Засаленный воротник светлой рубашки далеко не первой свежести. Обритая наголо голова дополняла классический образ тюремного сидельца. Кстати, мою шевелюру почему-то не тронули… Видимо в Тульском следственном изоляторе, откуда привезли Ильинского, на сей счет было свое мнение.
Я не увидел на его лице какой-то особой, как говорят, «каиновой» печати, якобы отметившей всех предателей. Скорее даже наоборот. Правильные черты лица, ровный прямой нос. «Кажется, такой профиль называют римским, – подумал я, глянув на своего сокамерника. – Умный, слегка ироничный взгляд карих глаз. Такие вот всегда нравятся женщинам чуть ли не с первого взгляда… Да и у мужчин, как правило, вызывают уважение. Поэтому он и был хорошим вербовщиком – люди охотно шли с ним на контакт».
– Позвольте представиться, – поднялся с койки мой сокамерник. – Ильинский Борис Николаевич, можно просто Борис, – через мгновение добавил он, оценивающе посмотрев на меня.
– Виктор Черкасов, – представился я в ответ, подходя к стоящей напротив моего соседа койке и тумбочке. Я положил на тумбочку свою зубную щетку и коробочку с зубным порошком. Потом положил на койку несколько книг, которые по распоряжению следователя мне принесли вчера из тюремной библиотеки. Пару минут назад надзиратель привел меня в эту камеру, в которой я могу застрять очень даже надолго. На сухом языке оперативных служб мое пребывание здесь именуется внутрикамерной разработкой агента иностранной разведки.
Честно говоря, начинать эту самую разработку или даже просто разговаривать с Ильинским у меня не было желания. Поэтому после завтрака, который нам принесли через несколько минут после моего прибытия, я, усевшись на табурет, предался чтению. Благо что в этой камере, в отличие от моей одиночки, было большое окно, забранное снаружи решеткой. Падавший сверху свет мягко заливал все помещение, создавая своеобразное ощущение уюта. Мой сосед подал голос минут через двадцать.
– Виктор, позвольте посмотреть ваши книги, – в глазах Ильинского светился неподдельный интерес.
– Да, пожалуйста, Борис, берите, – оторвался я от романа Достоевского, вставая и разминая затекшие мышцы.
– А вы, как я погляжу, русской классикой интересуетесь: Достоевский, Чехов и Лесков, – перебирая книги с потертыми обложками, сказал Ильинский.
– Кстати, Борис, вы сами можете обратиться к следователю, который ведет ваше дело, с просьбой насчет книг. Как мне рассказали, здесь хорошая библиотека, книги еще дореволюционного издания. Это я про классическую литературу, – пояснил я.
– Меня только вчера привезли в Москву и на допросы еще не водили, – ответил Ильинский, беря первый том «Братьев Карамазовых» и усаживаясь на своей табуретке. – Вы, как я погляжу, вопросами философии бытия всерьез интересуетесь… Не вы ли вот это отметили? – Ильинский, заглянув в открытую книгу, прочитал: – «Понимая свободу как приумножение и скорее утоление потребностей, искажают природу свою, ибо зарождают в себе много бессмысленных и глупых желаний… Живут лишь для зависти друг к другу, для плотоугодия и чванства».
Знавал я, знаете ли, одного иеромонаха… Тот почти такими же словами, как в этой книге, говорил. Если не ошибаюсь, его звали архимандрит Исаакий. А фамилия Виноградов, – наморщив лоб, сказал Ильинский.
– Виноградов? Бывший капитан белой армии, – непроизвольно вырвалось у меня. Сразу вспомнилась моя родина, окраина городка, бывшая казачья станица, усыпанная яблоневыми садами. И возвышающаяся над саманными домами, крытыми камышом и соломой, Никольская церковь. В ней после отбытия ссылки где-то в Казахстане служил этот священник. Это про него перешептывались женщины нашего городка, что он якобы прозорлив и может будущее предсказать и о прошлом рассказать. Поэтому у дома, где он квартировал, всегда была очередь из людей, жаждавших узнать о судьбе своих близких, не вернувшихся с войны. Причем я своими глазами все это видел. С этим священником хотели поговорить не только малограмотные старухи, но и вполне интеллигентные люди, как женщины, так и мужчины. Знаю, что перед моей командировкой в Корею, отстояв в очереди целый день, с Исаакием долго говорили моя мать и жена.
«Он будет за тебя молиться, Витя», – сказала мне перед отъездом тогда Айжан. Я помню, что в ответ лишь недоуменно кивнул.
Вообще, зная его биографию, я испытывал уважение к этому человеку. Будучи бывшим белогвардейцем, в эмиграции он жил в Чехословакии. Там он, кажется, и принял монашеский чин. Но во время Великой Отечественной категорически отказался сотрудничать с немцами и с предателями из власовского окружения. Эти мерзавцы написали на него донос в гестапо. После этого архимандрит Исаакий оказался в пражской тюрьме. После прихода Красной армии долго проходил проверку как бывший белый офицер. Здесь против бывшего капитана Виноградова сработало то, что в годы Гражданской войны он служил в Дроздовской дивизии под командованием генерала Туркула [82]. Вот следователи и трясли батюшку на предмет общения с бывшими сослуживцами.
– Простите, а вы его хорошо знали? – с неподдельным интересом взглянул на меня сокамерник.
– Да нет, я его просто видел… Но он мою мать после смерти отпевал…
– Так вы что, тоже из эмигрантов? Родились в Чехословакии или Сербии?
– Нет, – замотал я головой, чувствуя, как теряю контроль над собой. Вспомнилась невысокая фигура священника с рыжеватой бородкой. Да, этот мир тесен для нас.
– Так это, значит, вы были…
– Так это с твоей помощью он в гестапо попал? – сузив глаза, тоном, не предвещающим ничего хорошего, спросил я.
– Да, да! – истерично взвизгнул Ильинский. – Я всегда не мог терпеть идеалистов… Это от таких, как вы, и идут все беды… – Помолчав около минуты, Ильинский взял себя в руки. – Значит, кто я такой и за что сюда попал, вы знаете, – криво усмехнувшись, глядя на меня, утвердительно сказал он.