Да, профессионал есть профессионал, логическое мышление у него работает на уровне инстинкта.
– Откуда знаете, тоже понятно, – неприятно улыбнувшись, он посмотрел мне в глаза. – Что же, понимаю. Сотрудничество со следствием полезная вещь, судья при вынесении приговора обязательно это учтет… Одиннадцать лет назад я, оказавшись в такой же ситуации, тоже пошел на сотрудничество. У меня тогда, так же как и у вас, не было выбора, – успокаивающе зажурчал баритон Ильинского. – Поэтому я вас хорошо понимаю…
А ведь он берет психологическую инициативу в свои руки. Его речь – это классика жанра – попытка моей перевербовки.
Я посмотрел на Ильинского сузившимися глазами и отчетливо произнес:
– Ты ври, да не завирайся и не равняй меня с собой. Я Родину не продавал и в плен добровольно не сдавался. А насчет выбора… Так у офицера, а тем более офицера разведки всегда есть выбор. Или честно умереть, или скурвиться, как ты…
Ильинский хотел что-то сказать в ответ, но я не дал ему говорить.
– Закрой рот, сука! Про выбор заговорил. Так я тебе про лейтенанта Павла Силаева напомню! Не делай недоуменное лицо, ты про него не можешь не знать. Абвер все-таки серьезная была организация, – усмехнулся я. – Он тоже, как и ты, не смог эвакуироваться из захваченного немцами Севастополя. Хотя сам со своими бойцами обеспечивал эвакуацию командования флота с аэродрома на Херсонесе. Ты, кстати, тоже там в это время был. Но, в отличие от тебя, Павел Силаев, как сотрудник контрразведки Черноморского флота, знал, что нам в плен попадать нельзя.
Я понимал, что меня понесло, но уже не мог остановиться и громко продолжал:
– Силаев с пятью матросами из роты Особого отдела флота принял свой последний бой на Херсонесском мысу. А когда погибли все бойцы и кончились патроны, раненый Силаев подорвал себя и группу немецких солдат [83] противотанковой гранатой… Ладно, черт с тобой… Живи пока, – бросил я Ильинскому, давя в себе клокочущую ярость. Затем снял с себя тюремную куртку и, оставшись в тельняшке, которую не отобрали при аресте, резко упал на пол, приняв упор лежа, и долго отжимался, выпуская из себя с помощью физической нагрузки пар. Потом, обессилев, подошел к раковине с умывальником и, сняв тельник, умылся до пояса. Умываясь, чувствовал, как Ильинский рассматривает мои не успевшие уменьшиться за время сидения в камере мышцы и пулевой шрам под правой лопаткой. Потом, остыв и одевшись, я сел на свою табуретку и стал смотреть в окно. Читать я сейчас ничего не мог, в таком состоянии ничего не лезло в голову.
Вспомнилась покойная мать, что она мне говорила тогда в сорок первом перед отъездом:
«Витя, пусть даже другие люди Божьи заповеди нарушают… Предают и воруют. Ты их не осуждай, но, главное, сам этого не делай, прошу тебя…»
– Как это не осуждать, – вслух произнес я и, обернувшись, неприязненно посмотрел на Ильинского. Наш поединок взглядов длился секунды три.
Его реакция отказалась непредсказуемой. Вскочив, он подбежал к двери и забарабанил в нее кулаками.
– Чего надо? – прозвучал недовольный голос надзирателя.
– Я требую перевести меня в другую камеру, здесь моей жизни угрожает опасность.
– Заключенный, вас и так к высшей мере приговорили. Подумаешь, в чем разница – расстреляют или подушкой удавят, – буркнул надзиратель, закрывая окошко.
– Нет! – истерично взвизгнул Ильинский и еще сильнее заколотил в дверь. Когда открылось смотровое окошко, он торопливо заговорил: – Я требую немедленно доставить меня к следователю, которому поручено дорасследование моего уголовного дела. Если этого не сделаешь, то потом сам будешь отвечать перед законом, – повысил голос Ильинский.
– Но-но! Ты не больно-то тут командуй, – недоверчиво ответил ему голос из коридора. Надзирателя явно раздирали сомнения. – Ладно, пошли, – раздался через минуту его голос, и послышался лязг открываемой двери.
Оставшись один, я довольно быстро успокоился. Мной овладело какое-то полное безразличие. Ильинский в камеру не вернулся, а про меня как будто забыли.
Меня каждый день выводили на прогулку, довольно-таки сносно кормили. За пятнадцать дней я прочитал все имеющиеся у меня книги и уже перестал думать о своей будущей судьбе. Я понимал, что своей дурацкой несдержанностью я погубил все порученные мне следователем дела. И после этого достойный боевой офицер капитан третьего ранга Девятаев ничем не сможет помочь мне и, главное, моей семье. Еще меня, как профессионального разведчика, угнетала мысль, что американская диверсионная агентурная сеть осталась в Союзе.
– Подследственный, на выход, – вернул меня к реальности голос надзирателя и звук открываемой двери.
Оказавшись в знакомом мне кабинете следователя, я увидел капитана третьего ранга, сильно осунувшегося. Под глазами моряка виднелись темные круги, а красные белки глаз говорили о том, что спать ему приходилось последние дни не так уж много.
Когда надзиратель вышел из кабинета, закрыв за собой дверь, Девятаев крепко пожал мне руку.
– Большое спасибо вам, Виктор Васильевич. Благодаря чистосердечному признанию Ильинского мы взяли всех его воспитанников. Последнего взяли вчера в Мурманске. До этого одного в Севастополе, а другого в Ленинграде… Прошу, садитесь и слушайте, а я пока заварю чай.
Доставая из портфеля бутерброды с сыром и колбасой и заливая кипятком заварочный чайник, Девятаев начал рассказывать:
– Весной сорок четвертого года был освобожден Крым, а затем и все наше черноморское побережье. Соответственно, тот разведорган абвера, где числился «переводчик Сидоров», был расформирован, а его сотрудники убыли в основном на Балтику. В мае в Таллине была сформирована абверкоманда – 166М. Буква М обозначает «марине» – морскую разведывательную специализацию. А вот Ильинский оказался в «Зондерштабе Р». Со своим начальником Борисом Смысловским он быстро нашел общий язык… Обратите внимание, Виктор Васильевич, что Ильинский был единственным квалифицированным офицером морской разведки в «Зондерштабе». Так вот, лично от полковника Смысловского Ильинский получил приказ отобрать несколько кандидатов для прохождения индивидуальной разведподготовки… Да вы пейте чай, – пододвинул мне стакан с горячим чаем следователь. – Вот персиковое варенье, попробуйте, я его из Севастополя привез, – пододвинул мне вазочку и ложку Девятаев. – Двое из отобранных курсантов были им завербованы еще осенью сорок второго года в лагере для наших военнопленных. Оба в сорок первом окончили Военно-морское авиационное училище в Ейске, один служил до плена в зенитно-артиллерийском полку Черноморского флота. Ну а последний учился в авиационном училище штурманов. Заметили особенность отбора, Виктор Васильевич? – с интересом взглянул на меня Девятаев.
– Все они летчики и один зенитчик. Значит, хорошо знают авиационную спецификацию флота. Где и какие самолеты могут базироваться… где и в каких бухтах могут быть базы самолетов-амфибий. Где могут располагаться приводные радиостанции и РЛС обнаружения… РЛС обнаружения, – повторил я. – Значит, их уже тогда готовили для будущей войны…
– Точно так, Виктор Васильевич, вы попали в самую точку, – поднялся со своего места Девятаев. – Эта четверка жила на конспиративной квартире на окраине Штеттина [84] на берегу Балтийского моря. В целях конспирации были одеты в гражданскую одежду. В программу подготовки входило изучение штатно-организационной структуры советского Военно-морского флота. Упор был сделан на изучение флотской авиации и береговой системы ПВО. Затем радиодело – учили принимать и передавать азбукой Морзе, учили как из радиодеталей, имеющихся в свободной продаже, собрать передатчик, шифровке и расшифровке донесений. Естественно, оперативная подготовка – от вербовки осведомителей до умения полностью изменять внешность. Само собой, интенсивная физическая и огневая подготовка. Ну и конечно морская подготовка – учились грести и ходить под парусом на вельботе [85]. Учили их весьма серьезно, уже через полтора месяца они лихо под парусами могли лавировать по ветру, выдерживая задний курс. В Штеттине они занимались два с половиной месяца… А рассказал мне это все две недели назад, в Берлине, бывший матрос учебного инженерного батальона немецких ВМС Гюнтер Шмидт. Помогли его нам найти товарищи из ГДР… Шмидт помог составить фотопортреты агентов, чьи занятия он обеспечивал в свое время.
Далее, после Штеттина четверку перебросили в Норвегию. Там на скалистом побережье они прошли вторую фазу обучения. Ведение войсковой разведки и скалолазание им преподавали инструкторы из горно-егерских частей. Потом, в качестве зачетного занятия, на катере «Линзе» под парусами из длинного фиорда на западе полуострова Варангер они вошли в реку Тенайтоки и прошли около сотни километров. Причем днем они маскировались, приставая к берегу и сложив мачту, накрывали катер маскировочной сетью… Вот таких вот ребятишек нам подготовил Борис Ильинский. Естественно, здесь ему помогали коллеги из абвера, уже работавшие на англичан и американцев.
Кстати, а немцы-то были совершенно правы, когда определили Смысловского под домашний арест, подозревая его в двурушничестве. А Ильинский, после возвращения в Советский Союз, продолжал контролировать эту четверку, ожидая начала Третьей мировой войны. Это он мне сам все чистосердечно выложил, кстати. И как же вы это так на него воздействовали, Виктор Васильевич, – лукаво улыбнулся следователь. – Кстати, после того как Ильинский мне все выложил, за этим самым столом он под мою диктовку написал жалобу, сетуя на суровый приговор [86].
Потом внимательно глядя мне в глаза, Девятаев молча достал листок бумаги и протянул его мне.
Вглядевшись в записку, я узнал почерк Пинкевича. «Витя, о своих не беспокойся. Айжан с Машей я помогу. Сейчас у них все нормально. Живут в вашем городе, в доме твоей матери.