Меж тем соседка, увидев, что с ней никто не хочет общаться, заголосила еще пуще, высунувшись из-за забора уже по грудь.
– Я все про тебя знаю, и про шабашки твои, и то, что ты у нашего государства воруешь!
Но тут ее свирепый взгляд наткнулся на Пинкевича, поднимающего упавшую строительную рукавицу.
– А этот, что с тобой, такая же рожа бандитская. Видела я его вчера… В костюмчике, в плаще и при шляпе. Пахан ваш, видать, на зоне вместе сидели. А к нам его чего занесло, ограбить кассу нашу удумали… А ты на меня не зыркай, бандюга! – вызверилась она на начинающего терять терпение Пинкевича.
– Сейчас у тебя будет тот, кому положено документы проверить, – чуть подумав, заявила поборница социалистической законности, слезая с приставленной к забору лестницы.
– Саня, она к участковому помчалась. Он минут через тридцать появится. Он с ней в доле. Да самогоном она из-под полы приторговывает в своем магазине, а он ее прикрывает. Ну, и имеет с этого. Кстати, крови этот участковый мне с ее подачи тоже немало попил.
Высокий представительный старшина появился у нашей калитки даже раньше, чем я ожидал.
– Заходите, там открыто. Собаки во дворе нет, – крикнул я с крыши, принимая от сына очередное горячее ведро с кипящим в нем черным варевом.
– Гражданин, попрошу предъявить ваши документы, – хорошо поставленным ровным голосом произнес старшина, пристально глядя на Пинкевича.
– Давай, предъяви свою ксиву гражданину начальнику, а мы тут уже и без тебя управимся. Миша, давай залезай на крышу, костер потом потушишь, – обратился я к сыну.
Услышав блатное выражение, старшина недобро взглянул на меня, но ничего не сказал и прошел в дом следом за Пинкевичем. За всей этой картиной злорадно наблюдала соседка, гордо возвышаясь над выкрашенным в зеленый цвет забором. Но все хорошее когда-нибудь кончается. В этом случае уже минут через десять, когда из наших сеней пулей вылетел как маков цвет лицом старшина и рыкнул на явно не ожидавшую такого исхода дела осведомительницу:
– Гражданка Никанорова, вы ответите за ложный вызов и через час чтобы прибыли в отделение милиции! – Затем повернулся ко мне и, приложив руку к фуражке, смущенно проговорил: – Вы уж извините, что так вышло, и не держите на меня зла.
Я в ответ только махнул рукой.
– Чем ты его так напугал? – спросил я вышедшего через несколько минут Пинкевича.
– Тем, что он может из милиции вылететь через двадцать четыре часа, если до вас с Айжан продолжит докапываться и торговлю самогоном покрывать, – без улыбки серьезно ответил мне друг. – Все, закончили мы с ремонтом твоей крыши, так что давай собираться в дорогу.
Я не отрываясь смотрел на проносящиеся за окном нашего купе сосновые перелески и березовые рощицы. На столе тоненько позвякивала ложка в стакане с чаем, который несколько минут назад нам принес проводник. Мы с Пинкевичем ехали вдвоем, наши два попутчика оба вышли в Куйбышеве.
– Витя, я хотел спросить, еще как только приехал, – отхлебывая чай, заговорил Пинкевич. – А почему вы с Айжан кур не держите, ну, или гусей? Козу опять же можно, яйца и молоко всегда на столе были бы.
– Эх, Саня, ты что, в родной деревне не бываешь, что ли? – с горечью вырвалось у меня. – Этот гад Хрущев такие налоги на домашнюю живность и фруктовые деревья установил, что никаким царским эксплуататорам и не снилось. Сейчас власть в стране вроде бы поменялась, но кто его знает, что там дальше будет. Ну а мы худо-бедно все-таки живем. Зимой мы с сыном на зайцев петли в лесопосадке ставим… Они туда приходят объедать молодые побеги, целую тропинку натоптали, – улыбнулся я, вспоминая, как сын с гордостью принес свою первую добычу. – Летом, когда пшеница поспевает, на сурков петли ставим. У них мясо жирное, они зерном питаются. Опять же, по весне мы в степи не только тюльпаны собираем. Степных шампиньонов у нас пока хватает. Айжан их и солит, и жареные маслом заливает. Ну и мне когда подкалымить удается… Ну, ты сам у нас за столом пельмени с мясом ел и грибы… Наша семья-то выживет, меня в спецшколе ОМСБОНа этому учили, сам ведь знаешь… А вот в стране при нынешней власти с продовольствием лучше не становится. Хрущевское освоение целины – это ведь явное вредительство в чистом виде!..
– Почему это, объясни толком, – перебил меня Пинкевич.
– А потому, Саня. Я хоть по образованию не агроном, но все-таки в сельском хозяйстве работаю. Есть такое понятие, как зона рискованного земледелия. Это как раз относится к Оренбургской, Челябинской, Курганской области и к северу Казахстана. У нас раз на раз урожай не приходится. Да, в один год можно получить хороший урожай твердых сортов пшеницы, зато два последующих года будет жара без дождей, и весь урожай сгорит на корню. Я такое уже наблюдал, когда только начал шофером работать. Да и тот урожай, который вырастили в распаханной степи… У хрущевского окружения ума-то не хватило, чтобы хранилища для зерна построить. Или, наоборот, так сделали, чтобы половина урожая сгнивала… И самое страшное, что Хрущев полностью загубил сельское хозяйство в Центральной России. Людей оттуда отправили в Казахстан целину поднимать… А на этих землях ветра бывают сильнейшие, кара-чумыс по-казахски. Проще говоря, пыльная буря. Так вот, этот распаханный чернозем уже начало ветром сдувать. На Южном Урале и в Казахстане животноводство нужно было развивать, как молочное, так и мясное. Ну и русскую деревню загубить только врагу могло в голову прийти, – с горечью проговорил я.
– А я об этом, Витя, даже и не знал, – задумчиво проговорил Пинкевич. – Получается, что Хрущев со своей командой просто уничтожал все лучшее, что было создано при товарище Сталине. Как при Хрущеве флот сокращали, знаешь?
– Откуда, Саня. Я же сидел в это время.
– Ну, тогда слушай, мне это генерал-майор Мозгов рассказал. То, что я услышал, выглядело следующим образом. Начальник Особого отдела КГБ Балтийского флота, генерал-майор береговой службы Николай Кириллович Мозгов подготовил объективную аналитическую справку в ответ на приказ из Москвы уничтожать корабли и самолеты. Будучи категорически несогласным с этим явно вредительским приказом, начальник контрразведки флота отправил этот документ руководству военной контрразведки. Но генерал-лейтенант Гуськов, возглавлявший военную контрразведку КГБ, побоялся докладывать наверх. Своя шкура она, как известно, дороже. Тогда Мозгов, видя, как режутся корабли, подводные лодки и самолеты морской авиации, напрямую обратился к председателю КГБ Шелепину. Глава КГБ, хотя и мало понимал в делах флота, но, прочитав этот документ, посчитал его актуальным и решил обсудить вопрос на заседании Президиума ЦК КПСС.
В Москву вызвали Николая Кирилловича Мозгова. Заседание вел в своем рабочем кабинете член Президиума ЦК Козлов. Там присутствовал министр обороны маршал Малиновский и главком ВМФ адмирал Горшков. В присутствии больших чинов Николай Кириллович еще раз изложил основные тезисы своей докладной записки. Спустя несколько минут доклада министр обороны бестактно оборвал докладчика: «Я считаю, что товарищ Мозгов взялся за дело, о котором имеет весьма смутное представление. Какой из него моряк? Он флота-то не знает, а рассуждает тут, понимаешь, как флотоводец». Но Козлов жестом дал понять маршалу, чтобы тот молчал. Тогда Мозгов заявил министру, что Балтийскому флоту он отдал более двадцати лет службы на различных контрразведывательных должностях. Он заявил, что досконально знает флот, его техническое состояние, вооружение и боевую выучку личного состава. Начальник флотской контрразведки заявил, что его данные не один раз перепроверены, и в первую очередь кадровыми флотскими офицерами, а не только оперативниками контрразведки Балтийского флота. Малиновский бросил недовольный взгляд на Горшкова. Адмирал как-то по-черепашьи втянул крупную голову на короткой шее в плечи и показался каким-то жалким.
Заканчивая доклад, генерал Мозгов сказал, что если не остановить эти варварские мероприятия, то Балтийский флот, как могучий и надежный страж наших западных границ, погибнет. На доклад ушло ровно десять минут. Главком ВМФ побледнел от услышанного, скривился и стал нервно перелистывать копию докладной записки. Затем слово взял министр обороны маршал Малиновский: «Я считаю, что приведенные Мозговым факты надуманы. Он, видите ли, печется о боеготовности флота. А по существу его требования тормозят дело, а порой и прямо направлены на срыв планового выполнения указаний Никиты Сергеевича Хрущева о сокращении существенно не влияющих на боеготовность флота частей». После маршала выступил председатель КГБ Шелепин. Он говорил спокойно, аргументированно доказывая несостоятельность принятых руководством Министерства обороны решений…
Но плетью обуха не перешибешь. Так и тогда вышло, – угрюмо договорил Пинкевич. – А самое страшное, что Хрущев после снятия с поста Генерального секретаря сейчас на даче под Москвой живет и персональную пенсию получает. Хотя за все свои деяния должен быть после заседания Военного трибунала повешен как враг нашего народа… И не один такой, как он, в руководстве страны и партии остался.
В купе установилась звенящая тишина, говорить нам больше было не о чем.
В столице все закружилось на удивление быстро.
Сразу же после приезда я под диктовку опытного адвоката написал обращение в Верховный суд и Генеральную прокуратуру о незаконности закрытого судебного заседания и своей невиновности. Пинкевич, оказывается, начал подготовку моей реабилитации еще год назад, собрав на меня боевые характеристики от широко известных в узких кругах морской разведки людей. Не сговариваясь, мне решили помочь Иван Васильевич Прохватилов, Виктор Николаевич Леонов и Виктор Калганов [93]. Все эти бумаги вместе с моим заявлением тут же увез по месту назначения водитель Пинкевича, сумрачный, молчаливый старшина лет тридцати.
– Слушай, Саня, а мы ведь про еще одно мое обвинение забыли, – вспомнил я вечером, когда мы сидели на кухне Сашиной московск