– Вы всегда должны помнить, что едете в зарубежную командировку по линии «десятки». То есть десятого Главного управления Генерального Штаба СССР, – подполковник обвел строй многозначительным взглядом, преисполненным сознанием собственной значимости. – Ваша задача – обучать, тренировать и консультировать военнослужащих армии Демократической Республики Вьетнам. Но ни в коем случае вы не должны выполнять за них боевые задачи. Руководству нашей страны и Коммунистической партии, – при этих словах кабинетный полководец снова обвел всех нас суровым взглядом, – не нужны международные скандалы. А наш главный идеологический противник может получить преимущество, если кто-то из вас будет захвачен в плен… Или его тело, – подумав, добавил подполковник. – Вопросы есть, товарищи офицеры?
– Так точно, – ответил худощавый майор с артиллерийскими эмблемами и красной нашивкой за ранение. – Я уже второй раз еду во Вьетнам и знаю, что наш главный военный советник в ДРВ говорил: «Где подсоветный, там и его советник должен быть. А иначе вы здесь не нужны».
Бросив на майора недовольный взгляд, подполковник подошел к своему длинному рабочему столу и зашелестел какими-то бумагами. В кабинете установилось неловкое молчание.
Через несколько минут подполковник вышел из-за стола и, неприязненно глядя на майора, проговорил:
– В прошлом году, товарищ майор, вы выполняли интернациональный долг в составе своего зенитно-ракетного дивизиона, переброшенного во Вьетнам. И под вашей командой находились советские солдаты и офицеры. Все время вашей командировки, то есть полгода. А сейчас, я повторяю, – при этом он повысил голос, – вы едете советником, а не командиром. Вам это ясно?
– Ясно, – недовольно буркнул в ответ ракетчик. При этом на его лице заходили желваки.
– В таком случае все свободны. Сейчас вас проводят туда, где вы сдадите свою форму и получите гражданскую одежду. Потом пообедаете в нашей столовой, и вас отвезут в гостиницу.
В ведомственную гостиницу нас повезли уже одетых в одинаковые черные плащи и шляпы. Костюмы были тоже одинакового серого цвета. Когда мы выходили из автобуса, выкрашенного в защитно-зеленый цвет, я подумал, что сейчас мы явно похожи на шпионов из плохого кинодетектива.
Между тем за окном гостиничного номера пошел крупный пушистый снег. Погода явно нелетная, поэтому мы будем сидеть здесь безвылазно. Хотя официально покидать гостиницу нам не запрещалось, но куда пойдешь зимой в шляпе и легком плаще. Не хватало еще прилететь во Вьетнам с отмороженными ушами.
– Капитан-лейтенант Черкасов слушает, – поднял я трубку стоящего на столе телефона.
– Это я, Витек, – прозвучал в телефонном динамике голос Пинкевича. – Через час пришлю за тобой машину. Выходи в это время на улицу. Посидим поокаем, как говорится, у меня дома. Погода все равно нелетная.
Через час я вышел на улицу и увидел подъезжающую знакомую машину со знакомым водителем. Он тоже меня узнал, несмотря на мой нелепый наряд. Подъехав, приоткрыл дверь и кивнул, указывая на заднее сиденье. И вот я снова сижу на кухне квартиры моего друга. Ловлю себя на мысли, что все это повторяется, как в замедленной киносъемке. И все так же Пинкевич готовит на ужин яичницу с колбасой. На столе в тарелках аппетитно лежат соленые огурчики и квашеная капуста. Большими толстыми ломтями порезан черный бородинский хлеб. Саня терпеть не может резать хлеб по-европейски тонкими ломтиками. Эта привычка у него осталась еще с войны.
– Так, водку тебе не наливаю, поэтому и сам не пью, – мягко улыбнулся Пинкевич, садясь за стол. – Сначала поешь, а потом и поговорим, – сказал он, нарезая аппетитно выглядевшее сало с мясными прожилками.
После того как я, доев, поставил тарелку в раковину, Пинкевич заговорил:
– Теперь послушай меня внимательно и пока не перебивай. В общем, так, Витек, – собираясь с мыслями Пинкевич замолчал на пару минут. – Эта твоя командировка вышла не без моей помощи.
Внимательно посмотрев на мое удивленное лицо, он, усмехнувшись, продолжил:
– Есть такой принцип, и ты его хорошо знаешь. Между плохим и худшим выбирают плохое. А поскольку к тебе Пятое управление проявило интерес, то сейчас для тебя Вьетнам будет самое спокойное место. Если, конечно, можно считать спокойным местом страну, где идет война. По крайней мере, из армии не вылетишь.
– А при чем здесь Пятое управление? – недоуменно спросил я.
– Слушай и не перебивай, – зло скрипнул зубами Сашка. – В мае прошлого года председателем КГБ стал Юрий Андропов. Он не чекист и вообще ни в разведке, ни в контрразведке никогда не служил. Он выходец из партийного аппарата, то есть бывший партийный работник, поставленный осуществлять контроль коммунистической партии над органами госбезопасности. Если помнишь, то после прихода к власти Хрущева органам госбезопасности запрещено вести оперативную работу по партаппарату. Будь ты хоть трижды шпион! Ни о каких делах оперативного наблюдения и речи даже не может идти. Так вот, нынешний наш председатель КГБ пишет докладные записки в ЦК КПСС о необходимости вести борьбу с русизмом. Так он выражается в документах. Соответственно, на борьбу с проявлением всего русского в культуре, идеологии нацелено Пятое идеологическое отделение КГБ. Не с украинским и прибалтийским нацизмом, а именно с проявлением русской культуры. Кстати, насчет русского рукопашного боя… Это как раз будет по твоей части. Так про это теперь даже писать и говорить нельзя. А в армии и особенно в ВДВ насаждается это дурацкое карате, которое в реальной схватке бесполезно… Соответственно, под плотное оперативное наблюдение взята и Русская православная церковь. Начальник этой идеологической службы Филипп Бобков раньше вполне нормальным мужиком был. Сам родом с Донбасса, на пару лет моложе тебя. На фронт в Великую Отечественную ушел добровольцем, приписав себе лишний год. Воевал храбро, получил несколько орденов и столько же тяжелых и легких ранений. В конце войны старшина Бобков был направлен для обучения в спецшколу Смерш… А сейчас, как говорится, перековался. Работает на Андропова не за страх, а за совесть.
– Перевербован? – спросил я.
– Не знаю, как выражаются, свечку не держал, – нехотя ответил Пинкевич.
– Но по делам узнаете их [113]. Так, кажется, в Священном Писании сказано, – остро взглянул мне в лицо Пинкевич. – А ты, когда в отпуске был, то, возвращаясь из Ленинграда, в Елец вместе с семьей заезжал и общался с настоятелем Вознесенского собора. Там в его окружении работает осведомитель. Вот опер, который его курирует, и сделал запрос в военную контрразведку. Хорошо, что мне это на глаза попалось. Вот такие пироги, Витя. С учетом прежней судимости, хоть она и снята, из спецназа ГРУ тебя могли уволить в два счета. Опять в колхозе баранку крутить пойдешь, – усмехнулся Пинкевич. – Ну, и во Вьетнаме сейчас идут тяжелые бои, патриотические силы ведут наступление, и у Луиса тоже работы хватает. Вот ты ему и поможешь там маленько, – улыбнулся Пинкевич… – Ну, а что до наших дней, – махнул он рукой, и улыбка исчезла с его лица. – Помнишь нашу войну с американцами в Корее? Тогда, да и после, они планировали уничтожить нашу страну ядерными ударами. Сам знаешь, сколько было этих планов – «Дропшоп», «Чариотер», «Тройян». Видел я ихний журнал «Кольерс». На его шикарной цветной обложке были изображены ядерные «грибы», расцветшие над Москвой. В западных изданиях увлекательно расписывалось, как будут совершать воздушные рейды стратегические бомбардировщики. И как разделят судьбу Хиросимы десятки русских городов.
Но позже был разработан и начал реализовываться план «Лиоте». Он не имеет срока давности и будет действовать до полного уничтожения Советского Союза. Основные его методы – это психологическая война против населения Советского Союза. В первую очередь против руководства страны и КПСС, ну и, естественно, членов их семей. Все это уже начало приносить свои плоды после известной речи Хрущева на двадцатом съезде партии. Уже тогда в душах многих людей зародилось сомнение…
Пинкевич выбрался из-за стола и посмотрел в окно, за которым густыми хлопьями шел снег.
– Доктрину Алена Даллеса, основателя ЦРУ, помнишь? – снова повернулся ко мне собеседник.
– Напомни, о чем это. Я ведь столько лет не служил.
– Ну, слушай. Я своими словами перескажу близко к тексту, – произнес Саня. – Посеяв в СССР хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим русских в это поверить… Мы найдем своих единомышленников, своих союзников и помощников в самой России. Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного на земле народа, окончательного, необратимого угасания его самосознания. Из литературы и искусства мы вытравим их социальную сущность, отчуждим художников, отобьем у них охоту заниматься изображением тех процессов, которые происходят в глубинах народных масс. Литература, театры, кино и пресса будут изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства. Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, предательства – словом, всякой безнравственности.
В управлении государством мы создадим хаос и неразбериху. Незаметно, но активно и постоянно будем способствовать самодурству чиновников, взяточников. Беспринципность, бюрократизм и волокиту мы возведем в добродетель. Честность и порядочность будем осмеивать – они станут никому не нужны, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркомания – все это мы будем ловко и незаметно культивировать. Национализм и вражда народов, прежде всего ненависть к народу русскому, расцветет махровым цветом…
– Ладно, Саня, достаточно, – вырвалось у меня из груди, и я растерянно посмотрел на собеседника. – Неужели все сейчас уже так плохо и нельзя повернуть обратно?
– Ну, как тебе сказать, – посмотрел снова в окно Пинкевич. – Если бы сейчас у власти снова оказался товарищ Сталин со своей командой, то можно было бы все исправить. А при Брежневе все потихоньку продолжается, как было при Хрущеве. У наших партийных руководителей уже выросли детишки, которые видят идеал в западной жизни. Они с детства привыкли к тепличной жизни с персональными «Победами» и «Волгами», но уже захотели большего. Один такой щенок в прошлом месяце спросил своего партийного папашу: «Папа, а почему ты курируешь этот автозавод? Почему он еще не принадлежит тебе?»