Глядя на то, как все обернулось, наверное, вышло действительно экстремально.
В сентябре в Долине все еще довольно жарко. Это, как правило, означает, что не будет много лазающих – на что я и надеялся. Так как стена смотрит на северо-запад, в сентябре она весь день находится в тени, поэтому я смогу подниматься, не сильно потея и не теряя драгоценную влагу. Потные руки и гладкая поверхность скалы – опасное сочетание независимо от того, как часто вы пользуетесь магнезией. Обезвоживание не только высасывает ваши силы, но и затуманивает мышление.
Итак, 6 сентября я снова очутился у подножия скалы. Я взял с собой намного меньше вещей, чем когда был здесь два дня назад с Брэдом, поэтому подход к стене занял меньше времени. Всю дорогу я ощущал, как стена нависает надо мной. Я старался не думать об этом много. Было ясное и солнечное утро. Отдыхая у подножия стены, я чувствовал себя полностью отделенным от остальной части Долины, тонущей в солнечных лучах. Я надеялся, что вся стена будет полностью в моем распоряжении. На протяжении следующих нескольких часов я останусь один на стене, играя в игру с высокими ставками.
Лезть фри-соло мимо людей, которые поднимаются с веревками, не доставляет мне особых хлопот – я делал это раньше, смог бы и на сей раз. Однако встреча с другими на стене, особенно если они начинают скептично комментировать восхождение без страховки, может вызвать неловкое состояние. Это может повлиять на абсолютную степень концентрации, которая нужна, чтобы справиться с большим фри-соло. Перед таким восхождением мне нужно действительно хорошо подготовиться психологически. Как только я отрываюсь от земли, я полностью сосредоточен на том, что делаю. Я собираюсь сделать это. Сейчас это самый важный момент в моей жизни. Это не то состояние, которым я могу поделиться со случайным встречным незнакомцем.
Я был одет только в шорты и футболку с длинными рукавами. На ногах скальные туфли Miura, за спиной свисает мешочек для магнезии, но нет ни страховочной системы, ни единого карабина. В один карман я положил несколько энергетических батончиков – мой любимый перекус на мультипитчах, а также заполнил водой складную флягу литра на три и положил ее в другой карман. Она порядком оттягивала мои шорты, но я знал, что маршрут займет у меня несколько часов, и не хотел лезть самые сложные верхние питчи с пересохшим горлом. О том, чтобы взять рюкзак, не могло быть и речи. Отчасти из-за каминов (вертикальная трещина разной ширины, куда помещается все тело скалолаза. – Ред.) в середине маршрута (лезть через камин с рюкзаком практически невозможно), но в основном из-за того, что прохождение намечалось довольно тяжелое и я не хотел тащить на себе лишний вес.
В конце концов мне больше ничего не оставалось делать, кроме как прекратить прокрастинировать и начать лезть. Я начал подниматься на первый питч.
В течение многих лет йосемитские первопроходцы были для меня своего рода героями. Ребята из золотого века 1960-х – Ройал Роббинс, Уоррен Хардинг, Ивон Чуинард, Том Фрост, Чак Пратт – были исторически слишком далеки от меня, чтобы оценивать их вклад, хотя я и читал истории о незабываемых выходках этих парней. Стоун-мастеры («мастера камня» дословно; в более широком понимании – мастера скал. – Ред.) поколения 1970–1980-х – вот те, кем я больше всего восхищался. Джон Лонг, Джим Бридвелл, Билли Вестбей, Тобин Соренсон и другие ребята. Особенно Джон Бахар и Питер Крофт – и их фри-соло и лазанье в свободном стиле на наивысшем уровне. Еще Линн Хилл – первая скалолазка, которая в 1993 году прошла маршрут Нос на Эль-Капитан полностью свободным лазаньем. До нее этого не мог сделать никто, даже из мужчин. Год спустя она пролезла этот маршрут за день. Эти два достижения по сей день остаются одними из самых громких в Долине. Я был также очарован Джоном Ябо (Яблонски), о котором рассказывали много диких, безумных историй – о том, как он упал с фри-соло и успел ухватиться за ветку дерева, о его восхождении полностью обнаженным на North Overhang, о том, как он лез с веревкой, сорвался и пролетел более 30 метров, чудом повиснув на страховке. Ябо, вероятно, был измученной душой, потому что в начале 1990-х он совершил самоубийство.
Многие из стоун-мастеров принимали наркотики. Некоторые из них даже хвастались серьезными восхождениями в Йосемити под ЛСД во время трипов. Их стиль являлся частью движения контркультуры тех дней, но я не мог отнести себя к ней. Я никогда не принимал наркотики и, хотя пробовал алкоголь, никогда не был пьян. Я даже не пью кофе. Я выпил как-то маленькую чашку – это было как будто выпил аккумуляторную кислоту. Все следующее утро я просидел в туалете. Однажды я вдохнул аромат виски и подумал, что вполне могу чистить раковину этой штукой. Это не какой-то нравственный протест – наркотики, алкоголь и кофе просто не привлекают меня.
Я вырос в Сакраменто, штат Калифорния. Мои родители преподавали английский в качестве второго языка в ряде учреждений США и за рубежом. В конце концов они нашли постоянную работу в колледже Американ Ривер в Сакраменто. Моя мама, Дейрдра Воловник, преподавала испанский и французский в колледже. Сегодня она отвечает за все французское отделение в школе. Она одаренный лингвист, свободно владеет тремя иностранными языками (французским, испанским и итальянским) и может изъясняться на немецком, польском, японском и немного американском языке жестов.
Отца звали Чарльз Хоннольд, он начал работать преподавателем в колледже Американ Ривер раньше матери. Я рос в интеллектуальной, академической атмосфере, что определенно принесло мне пользу.
Мама любит рассказывать гостям, что в день, когда я родился, 17 августа 1985 года, я уже мог подняться, держась за ее пальцы. Конечно, большинство историй мама сама придумала или приукрасила. Она рассказывала журналистам, что, когда мне было два года, она уже знала, что я стану скалолазом. Она также пересказывает историю о том, как привела меня на скалодром, когда мне было только пять лет. По словам мамы, только она отвлеклась на разговор с руководителем, как, оглянувшись спустя минуту или две, уже увидела меня на высоте восьми метров. Она сказала, что испугалась до смерти от мысли, что я могу убиться.
Моя сестра Стася на два года старше меня. С нашего младенчества мама говорит с нами только по-французски. Она хотела научить нас говорить на двух языках сразу и до сих пор говорит по-французски, когда мы приезжаем навестить ее. Но мы со Стасей взбунтовались с первого дня и отвечали ей по-английски. Тем не менее должен отдать маме должное за то, что сегодня я могу свободно говорить по-французски. Мое понимание языка много раз пригодилось в поездках во Францию и в трех поездках по странам Северной Африки.
Мама, скорее всего, права, когда вспоминает обо мне как о неконтролируемом, гиперактивном маленьком монстре. В возрасте пяти или шести лет я впервые сломал себе руку. Решил, что должно быть весело съехать вниз по льду рядом с моим любимым рестораном «Карлс Джуниор». Я перегнул палку.
Второй раз я сломал руку в возрасте семи или восьми лет. Это был действительно несчастный случай – на самом деле, даже сложно описать, как именно я умудрился это сделать. В нашем дворе на игровом комплексе висела длинная веревка. Она задумывалась как тарзанка, но я скрутил и сплел ее таким образом, что получилось нечто вроде гамака, с которого я свалился и сломал руку.
Отец привел меня на скалодром, когда мне было 10 лет. Это была случайная попытка найти сыну какое-нибудь развлечение, но оно накрыло меня с первого дня. В течение многих последующих лет он возил меня в зал и проводил там полдня, страхуя меня, хотя сам никогда не интересовался скалолазанием. Позже он даже возил меня на другие скалодромы по всей Калифорнии, где я участвовал в соревнованиях.
Он был немногословным человеком. Мы могли ехать часами, не обменявшись и словом. Ему было неудобно выражать свои эмоции, но безустанно возить меня по всему штату и страховать было его личным способом выразить свою любовь ко мне.
Еще с детства мне было очевидно, что брак родителей не был счастливым. Они не спорили в открытую, скорее напряженно молчали. Ждали, пока я закончу среднюю школу ради нашего со Стасей блага, а потом хотели развестись. Мы знали об этом, потому что изредка читали e-mail мамы. На самом деле они стали намного счастливее после того, как развелись и остались друзьями.
Если бы психотерапевт разбирал мою историю, ему пришлось бы поработать над тем фактом, что я с трудом вспоминаю детали своего детства. В 2011 году Алекс Лоутер брал у меня интервью для краткого биографического очерка в журнал Alpinist. Он начал спрашивать о ранних годах. Я сказал ему, что мои воспоминания нечеткие и ненадежные. «Спроси лучше Бена об этом», – ответил я. Мы с Беном Смолли были лучшими друзьями с первого класса.
Дэвид Робертс
Лоутер так и поступил. Он связался со Смолли, который к 2011 году стал лейтенантом ВВС. Злобно-насмешливый портрет Алекса-подростка, который составил Смолли, довершал картину бестолкового неудачника, которым Алекс искренне себя считал даже после того, как начал привлекать внимание всех скалолазов мира.
Вот что рассказал Смолли:
«Алекс ходил в школу в «спортивках». Каждый день. У него их было две пары – серые и синие. Он надевал футболки на два размера больше, на них было написано что-то вроде: «Я прошел через Большой Каньон», «Я был в Йеллоустоне» или «Как распознать следы лося». Он был очень хорош в игре с захватом флага. Когда защищался. Он мог говорить о войне 1812 г. на протяжении часа (война между США и Англией за территории Канады). Но он даже не пытался заговорить первым. Типа если вы заговорите с ним, тогда он заговорит с вами. Он носил толстовки, постоянно ходил с этим натянутым капюшоном, тихо сидел в углу, но всегда знал ответ, если учитель вызывал его. Он был своего рода Холденом Колфилдом (главный герой популярного романа Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи», ставший символом юношеского бунта и нонконформизма