Власть «Ворона» была почти безгранична, а информированность о жителях России приближалась к абсолютной. Данные о миллионах людей, живых и ушедших в иные миры, хранились в нескольких автономных компьютерных системах и дублировались обычной бумажной картотекой, также тщательно хранящейся в разных местах страны и защищенной от любой природной и человеческой катастрофы.
Была там и папочка с надписью «Черных, Евгений Павлович, 1965 г. р.».
Папка эта была тонка и не содержала самого главного - фактов из жизни Евгения Павловича Черных за последние 12 лет. Последний вложенный туда листок датировался 1991-м годом, когда не только распался «Союз нерушимый республик свободных», но случилось другое, менее важное для истории страны событие, - аспирант ЛГУ Евгений Черных получил свидетельство об инвалидности I группы, то есть, с точки зрения государства, перестал быть полноценным членом общества и поэтому перестал общество интересовать. Службы «Ворона» также посчитали бесперспективной данную особь человеческой породы и поставили литеру «Б» на тонкой папке досье. С тех пор люди, отвечающие за эту категорию поднадзорных, дважды в год проверяли господина Черных, убеждаясь, что тот еще жив и не переменил адреса и социального положения.
На самом деле подлинная жизнь Евгения Павловича Черных в 1991-м году только начиналась. Когда он уходил на свою нищенскую инвалидную пенсию, сослуживцы подарили ему на память компьютер, такой же, или почти такой же, какой стоял у него в лаборатории. Компьютер стоил бешеных по тем временам денег, и основную долю внес тоже сослуживец, но - бывший.
В самом начале перестройки, когда стали появляться первые кооперативы и ЦТТМ - центры технического творчества молодежи, старший лаборант отделения вычислительной техники Миша Канцерсон, по прозвищу «Калькулятор», ушел работать в такой ЦТТМ. Над ним смеялись, центры состояли под эгидой райкомов комсомола и поэтому, по определению, никакой перспективы там быть не могло.
Но они оказались неправы, потому что через пару месяцев Миша приехал к ним на новенькой «Тойоте», чуть ли не единственной в городе, и пригласил весь отдел в ресторан - обмыть первую крупную сделку, объяснил он. Что это за сделка, он не говорил, да никто и не спрашивал, радуясь возможности поесть и попить на халяву. С тех пор «халява» стала повторяться каждый месяц, с той же регулярностью, с какой в советские времена платили авансы и получки, не опаздывая ни на день. Причину ресторанных походов не спрашивал никто, знали - завтра десятое, приедет «Калькулятор» и поведет всех в ресторан.
«Халява» кончилась так же внезапно, как и началась. Десятого числа Миша Канцерсон не приехал, не приехал он и одиннадцатого, и двенадцатого. Он вообще больше не приезжал. Телефон Миши не отвечал, его родные давно уехали на историческую родину, поэтому ответить внезапно обездоленным сослуживцам, что произошло с «Калькулятором», не мог никто.
Наиболее отчаянные предлагали справиться в Большом Доме, но дальше лабораторной курилки эти разговоры не продвинулись. А потом о Мише просто забыли. Помнили не его, помнили походы в ресторан, каждый раз - в другой, с новой причудливой кухней из диковинных птиц и рыб, блюда которой иногда приходилось есть палочками, как в Японии или Китае.
Все забыли о Мише Канцерсоне, все - кроме завлаба Евгения Павловича Черных. Во-первых, Евгений Павлович Черных помнил все, его сотрудники имели несчастье в этом убедиться, во-вторых, он знал, где сейчас находится Миша Канцерсон и что с ним случилось. Потому что перед самой своей «посадкой» Миша приехал к нему домой и привез деньги, много денег, преимущественно в долларах США, но были там и фунты английских стерлингов, и марки ФРГ, и даже японские йены, странные коричневые дензнаки с несуразными по тем временам цифрами 10 000 и портретом государственного деятеля Юкити Фукудзавы на одной стороне. На обороте мирно паслись две японские птицы.
- Спрячь, - сказал Миша Канцерсон, передавая потрепанный портфель, с каким выходит на эстраду знаменитый сатирик М. Жванецкий.
Черных не стал задавать лишних вопросов, он только спросил:
- Когда?
- Лет через пять, - со вздохом ответил «Калькулятор», - если повезет. А деньги ты трать. С умом, конечно. Слава Богу - не последние…
Потратить деньги, даже с умом, у Черных никак не получалось. Сначала он заболел и надолго лег в больницу. Потом поехал в санаторий, где провел полгода в окружении очаровательных, но недоступных сестричек, которые предпочитали умному, но бедному Черных глупых, но богатых «качков». «Качки» не болели ничем, тем более связанным со спинным мозгом, по которому специализировался санаторий, им просто надо было где-то отсидеться после неудачной «стрелки» или плохо прошедшей «разборки». Отлежавшись, отсидевшись и оттрахавшись две или три недели, они исчезали, и на смену прежним «качкам» приезжали другие, ничуть не лучше и не хуже предыдущих. Они также отнимали все время у младшего медицинского персонала, оставляя аспиранта, заведующего лабораторией и потенциального Нобелевского лауреата Женю Черных в одиночестве страдать по ночам.
Именно тогда Женя Черных сформулировал первое из своих Всеобъемлющих Правил Жизни (ВПЖ) - самая лучшая женщина всегда предпочтет самого худшего мужчину, если ей с ним будет легко и беззаботно. Серийный убийца с легким, веселым нравом имеет для женщины неоспоримое преимущество перед честным, но скучным налогоплательщиком. Вывод: мораль и нравственность для женщин - ничто.
Всю последующую жизнь Черных без труда находил подтверждение этому правилу и оттого внес его в число ВПЖ под номером один. Кстати сказать, большинство из ВПЖ касались именно женщин. Что было тому причиной - сказать трудно. Может быть, стремление познать человеческую природу, начиная с самого сложного ее творения - женщины. Как ученый-технарь, Женя Черных знал - сложные системы несовершенны и подвержены многочисленным отказам. Что касается самого Черных, то в его случае отказы были почти стопроцентными.
Вернувшись в Ленинград, Черных принялся оформлять инвалидность. Процедура заняла почти год, число справок, которые нужно собрать тяжело больному человеку, было обратно пропорционально количеству льгот, которые инвалид получал взамен от государства.
И вот 12 сентября 1991 года завлабораторией Евгений Павлович Черных в последний раз пришел на свое рабочее место. В кармане уже лежали инвалидное свидетельство и полученная в отделе кадров трудовая книжка. Лаборатория в полном составе, включая приходящую уборщицу Клаву и двух девиц-практиканток, собралась в самом большом помещении - «зале», где стоял освобожденный от осциллографов и тестеров стол. Словно в день рождения, в центре стоял огромный, правда без свечек, торт и четыре бутылки шампанского. Початые бутылки водки и салат «оливье» перед приходом завлаба со стола убрали. Все это больше напоминало получение премии, чем проводы любимого начальника, но на такие пустяки внимания никто не обращал.
Когда открыли вторую пару шампанского и одна из практиканток с внушительным животом семимесячной беременности начала икать и хватать ртом воздух, дверь лаборатории с шумом открылась, и в «зале» появился совершенно незнакомый мужчина в кожаной куртке и с бритой наголо головой. Мужчина внимательно оглядел всех присутствующих, зачем-то заглянул в шкафчики с рабочей одеждой, потом подошел к Жене Черных, ткнул в него толстым, похожим на шпикачку, пальцем и спросил:
- Черных?
- Да, - просто ответил Черных.
- Да, - сказали хором все лабораторские, включая переставшую икать практикантку.
- Здесь, - громко сказал мужчина, повернувшись к двери.
И в лабораторию вошел Миша Канцерсон. За ним шел еще один мужчина в кожаной куртке и с лысой головой. Мужчина легко нес перед собой большую коробку.
- Это тебе, Евгений Павлович, - скромно сказал Канцерсон.
Мужчина в куртке поставил коробку на стол, уронив при этом бутылки шампанского, после чего все удалились в обратном порядке: сначала - пришедший первым, бдительный и лысый, потом Миша Канцерсон, и самым последним тот лысый, что принес коробку. Больше никто ничего не сказал.
Оставшиеся долго молчали, потом лаборант Вася сказал:
- Посмотрим? - и взглянул на Черных.
Бывший завлаб кивнул.
В огромной коробке оказалось несколько коробок поменьше. Там был монитор с огромным плоским экраном, какого нигде в университете еще не было, системный блок, изящно перевязанный розовой ленточкой и вся сопутствующая лабуда вроде модема, принтера, сканера, мыши и клавиатуры.
- Это что? - задал глупый вопрос Черных.
- Это - компьютер, Евгений Павлович, - объяснил лаборант Вася.
- Но как, откуда?..
- Понимаете, - вперед вышла Верочка, исполнявшая при Черных роль секретарши, снабженца и неразделенной любви. - Вчера пришел Миша Канцерсон, совсем неожиданно пришел, мы ж его с тех пор не видели, и предложил скинуться на подарок. Принято, говорит, когда человек уходит на пенсию, делать ему подарок от коллектива, на добрую память. То, что пенсия не по возрасту, а по здоровью, значения не имеет…
- Ну? - поторопил ее Черных.
- А чего, мы скинулись, - ответил лаборант Вася.
- И по сколько вы скинулись? - осторожно спросил Черных. В уме он уже подсчитал, во что обошелся этот прощальный подарок.
- Мы… это… мы по десять рублей скинулись, - сказал Вася. - «Калькулятор» сказал - нормально, если не хватит - я добавлю…
- Ну! - еще раз произнес Черных.
- Чего ну-то! - обиделся Вася. - Он взял деньги и ушел, а сегодня - вот, - и Вася широким жестом щедрого дарителя указал на компьютер.
Потом собравшиеся по очереди подходили к коробке, заглядывали внутрь, трогали там что-нибудь руками, но недолго, сразу выдергивая руки наружу и обязательно - ладонями вверх, чтобы показать, что ничего не пропало. Достали из шкафчика спрятанную водку, чтобы обмыть приобретение, потом сбегали еще, и еще, потом, обнимаясь, пели песни…
Компьютер остался ночевать в лаборатории, так же как и часть сотрудников и сотрудниц, а Женю Черных погрузили в такси, чтобы оно, такси, отвезло его домой.