– Откуда ты взялась такая? – растерянно выдохнул Матвей.
– Филфак МГУ, золотом на лбу, – машинально отозвалась Стаска.
Динь! Хрупкое их уединение было нарушено. От маленькой группки праздно клубящихся неподалёку восточных мужчин отделился один и деловито затрусил им навстречу. Подойдя, ткнул пальцем в сторону Стаски:
– Эт-т-та… чей шуба?
– Мой! – вызывающе ответила Стаска и захохотала.
Восточный даже пальцами прищёлкнул от досады на её непонятливость.
– Звэр, звэр какой? – он ухватил смуглыми пальцами пушистую волосинку.
– Белый медведь, – торопливо, давясь от смеха, вмешался Матвей.
Восточный неторопливо затрусил обратно.
– Бэлий мэдвэд, – доложил он вполголоса всей компании.
Стаску и Матвея закрутило снова. Они понеслись прочь, захлёбываясь от хохота, не чувствуя уже ни времени, ни холода, летали по городу, не прекращая ни на секунду бесконечный диалог…
А Москва, Москва рассыпала, роняла перед ними бесконечные жемчужинки неповторимых историй, разыгрывала неподражаемые мизансцены, приоткрывала занавес в галереи своих особенных типажей – и кота с безумными человеческими глазами, выглядывавшего из-под ворот; и мордатого воробья, сидевшего на спинке их скамейки и делавшего вид, что спит, тогда как явно подслушивал, подлец! И внезапно выпавшего из алкогольной комы колоритного синяка, чётко произнёсшего: «Зачётная у тя… шляпа… – И про её ботинки: – Это концепт?» Не дождавшись ответа, бомж провалился обратно в привычную кому…
А на Спиридоновке внезапно, с могучим треском распахнулось заклеенное на зиму окно квартиры на первом этаже и на обозрение оторопевшим прохожим явились костистая спина в белоснежной майке-алкоголичке и зад в полосатых семейных трусах. Хозяин майки и трусов с ловкостью альпиниста спрыгнул на асфальт в одних носках, неспешной трусцой добрался до угла дома и исчез, словно привидение.
– Даже не возьмусь предполагать, что бы это могло быть… – прокомментировал Матвей.
Сил смеяться у них уже не было, зато был полёт над Москвой и понимание, что всё здесь и сейчас происходит только для них двоих.
Что дальше? Дальше – за руки и через дорогу, пока нет машин… И…
– Мэт! – ледяной голос ударил в спину, словно выстрел.
Как в замедленной съёмке, Стаска и Матвей синхронно обернулись на зов. Полувыйдя из припаркованной машины и придерживая водительскую дверь рукой, изумлённо-морозными глазами смотрел на них… «Боже, – подумала Стаска, – Давид Микеланджело! То же скульптурное лицо, капризно изогнутый рот, кудри…» Давид, одетый в дорогое кашемировое пальто, ни слова ни говоря, в упор рассматривал спутницу Матвея. Стаска вдруг увидела себя его глазами: и ботинки, и шляпу, и пять-семь лишних килограммов… Неожиданно ей пришло в голову, что и кажущияся небрежной манера Матвея одеваться – из дорогих: и куртка, и джинсы, и… «В русле модных трендов» – пронеслась в голове дурацкая фраза из дурацкого глянцевого журнала, а не то что её шуба, в порыве вдохновения слепленная мамой из бог весть чьих древних шкурок, хранившихся на антресолях.
Тем временем открылась и пассажирская дверь. Уже без удивления Стаска смотрела на чёрное графичное каре, ленивый поворот головы, умело очерченные губы, лениво перекатывающие туда-сюда жевательную резинку.
Давид требовательным взглядом притягивал к себе Матвея, словно тащил на верёвочке упирающегося бычка.
– Это мои дру-у-у… однокурс-с-с-с… – Матвей сглотнул застрявший в горле комок, уже готовый подчиниться властному взгляду.
– Надо же, заикается, – мелькнуло у Стаски, – за весь день в первый раз…
Матвей, вжав голову в плечи, покорно побрёл к машине. Открыв дверцу, в отчаянии обернулся:
– С-с-садись, мы тебя п-п-п…
– Астаманьяно, – насмешливо проговорила Стаска, широко улыбнулась и, повернувшись, пошла прочь, не желая смотреть на то, как жалкие остатки человека исчезнут в серебряной утробе БМВ.
Она шла, непривычно твёрдо и сосредоточенно ставя друг за другом в одну линию ботинки: один рыжий, один зелёный, один рыжий, один зелёный… За спиной резко, с шикарными буксами, взял с места автомобиль. Стаска вздрогнула, но не оглянулась.
«Значит, это не он, – убеждала она себя. – Да и что, голуба, по сути, ты могла ему предложить?» Стаска задумалась. Что? Свою горячо любимую Наську, школьную подружку – умницу и красавицу, простодушную и наивную до умопомрачения, любое своё незнание тут же обозначавшую округлением глаз и безыскусным вопросом: «А что это такое?» Или Светика, Светозара (Наська произносит «Светозавр»), проживающего в питерском интернате для инвалидов, ещё подростком, с переломанными ногами, брошенного гадиной-матерью в больнице? Светлого, доброго, любящего весь мир Светика?.. Можно ли вообще совместить его с этими?! Стаску передёрнуло то ли от холода, то ли от омерзения… Или Колю, однокурсника Колю, – умище, талантище, проведшего одиннадцать мученических лет в общеобразовательной московской школе, затравленного, как маленький зверёк, жившего без единого друга, без единого тёплого слова?.. Колю, удравшего с выпускного после вручения аттестатов и всю ночь одиноко просидевшего в кафе в Китай-городе? Он видел, как взлетают разноцветные звёзды салюта над Ильинским холмом, и был абсолютно счастлив. А потом не мог оторвать взгляда от своих рук в белых манжетах рубашки, в тёмных рукавах нового парадного костюма, держащих кружку с кофе, а в голове билась одна-единственная мысль: всё, это всё! Всё закончилось!
И вообще весь её мир – бесшабашное царство филологических дев, закодировавших его только одним им понятными образами… Стаска машинально потрогала шляпу. Можно ли его ввинтить, не сломав, в мир серебристых БМВ, дизайнерских причёсок, кашемировых пальто? Стаска вздохнула. Не он. А когда будет он? И главное, как я его узнаю? – думала она. Может, он выйдет из-за угла с жёлтыми цветами? Или на нём тоже будут разные ботинки? Стаска невесело усмехнулась. Один рыжий, один зелёный…
Партия пуза
Каждое утро нашей семьи начинается с оглушительной партии пуза. Исполняет её мой папа, сами понимаете, на каком инструменте.
Папа – совершенно невообразимый, какой-то термоядерный жаворонок. Он, до краёв наполненный жизнью и готовый к самым решительным подвигам, легко вскакивает с постели в самую немыслимую рань, поэтому ему абсолютно непонятно, как это кто-то имеет глупость вяло валяться в кровати, когда мир напоён упругой утренней энергией.
Ему ничего не стоит в шесть утра, в самый сладкий час сна, распахнуть дверь в мою комнату и бодро рявкнуть:
– Спишь, что ли?
И это притом что папа прекрасно знает – встаю я в семь!
Но он это не со зла и не от вредности. Утром его переполняет божественная прана, и папе обидно источать её в одиночестве. Отсюда и партия пуза. Изо всех сил удерживая себя от того, чтобы не поставить семейную заставу в ружьё сей же миг, папа всю свою энергию вкладывает в барабанную дробь по вышеозначенной части тела.
Вообще, мой папа – удивительное создание. Уместнее всего сравнить его с огромной, заботливой наседкой. Он раскидывает свои крылья над малым и большим кругом своей семьи и друзьями и бдительно следит, всё ли у всех в порядке, всего ли всем хватает…
Произвести денежные вливания в бюджет нуждающихся семей, помочь купить недвижимость, оплатить лечение – это всё папа. Папа следит недрёманым оком за состоянием окружающих и безумно гордится тем, что высшие силы выбрали его на эту роль, позволив и успешно зарабатывать, и разумно перераспределять деньги.
Свою избранность папа ощутил ещё в раннем детстве, когда шестилетним деревенским пацаном играл с бабкой Апросей. Бабка Апрося – сестра папиной бабушки Наташи. Она приходила к ним в гости ранним летним вечером – кругленькая, уютная, смешливая, с коричневым морщинистым лицом и одиноким зубом в вечно улыбающемся рту.
– Ну, Серёжа, – начинала она, – играть-то будем?
– Будем, – солидно отвечал Серёжа.
– Запамятовала я, – притворно сокрушалась Апрося, – кем ты, давеча говорил, работать-то будешь, когда большой станешь?
– Лётчиком же, опять ничего не помнишь, совсем старая стала!..
– Лётчиком, лётчиком, как жа, как жа, вспомнила! – обрадованно хлопала себя по круглым бокам бабка. – Давай, Серёжа, в самолёт-то садися, садися, – и подталкивала маленького папу к деревянным яслям, наполненным сеном.
Папа прыгал в ясли, усаживался, подогнув ноги, у самого торца, начинал крутить воображаемый штурвал и гудеть по-самолётному.
– А мине-то прокатишь? – вкрадчиво спрашивала Апрося.
– Да садись! – небрежно махал рукой папа.
Бабка Апрося, задрав юбку, с шутками и прибаутками лезла в ясли.
– Апроськя! Чаво удумала! – ругалась бабушка Наташа. – Слезай, бесстыжая!
– Наташка, отвяжись! – кричала бабка Апрося, и, чтобы отвлечь сестру, вдруг смотрела поверх забора, делая испуганное лицо: – Глядай, Сашка-то ваш сел на свой чертогон и помчалси, как молонья!
Бабушка Наташа заполошно срывалась и убегала удерживать старшего внука от катания на мопеде, а бабка Апрося заливисто хохотала, радуясь, что так ловко спровадила сестрицу, и начинала серьёзный разговор.
– А ты, Серёжа, чаво в лётчики-то, а, подаёсси?
– Дак… платят же много, баб Апрось, забыла, что ли?
– Какая ж у лётчика получка-то, Серёжа, а?
– Да двести рублей, баб Апрось, – со знанием дела отвечал папа.
– Двести-и-и… – ахала Апрося, живущая на колхозную пенсию в шесть рублей. – Да куды ж ты такие деньжищи девать-то будешь?
В мечтах о деньжищах они уже сидели рядком в яслях, свесив босые ноги через бортик.
– Ну, перво-наперво, – обстоятельно загибал палец папа, – бабушке Наташе и дедушке Мише – десять рублей!
Дальше шло распределение всем многочисленным деревенским родственникам – дядьям, тёткам, двоюродным и троюродным братьям… Баба Апрося и папа старательно загибали пальцы на четырёх руках, отнимая от папиного будущего дохода по десятке.