луну средь бегущих волн.
Раздвигает ладья
небо в морской глубине.
Стихи привожу понаслышке. Тут некто прочёл:
– Над самой луной,
В морской глубине утонувшей,
Проплывает ладья.
Может статься, лунного лавра
Коснётся весло невзначай?
Кто-то подхватил:
– Вижу сиянье луны.
Она, верно, там, под волнами.
О, как уныло плыть
По этой равнине пустынной
Среди небес вечносущих!
Ночь постепенно светлеет. Корабельщики говорят: «Близко тучи чернеются. Противный ветер может налететь. Надо бы вернуться», – и мы возвращаемся. Начинается дождь. Всем очень грустно.
………………………….
18-й день. По-прежнему в тех же местах. Море неспокойно, и корабль не снимается с якоря. Вид с нашей пристани прелестный – и вдаль, на горы, и вблизи, на залив. Но мы так страдаем, что уже ничто не трогает сердца.
Мужчины, желая немного забыться, читают нараспев китайские стихи.
А корабль не выходит.
Один из нас, развлечения ради, прочёл:
– Не различая погоды,
Ни времен годовых,
Падает снег на прибрежье –
Хлопья пены, где плещут
Белоснежные волны.
Стихи человека, в обычное время равнодушного к стихам. Но вот другие стихи:
– Ни соловей не знает,
Ни весне невдомёк,
Что за цветы на прибрежье:
Там, где неистово плещут
Ветром гонимые волны.
Стихи вполне сносные. Услыхав их, некий почтенный старик, чтобы хоть в малой мере рассеять мучительную тоску последних дней, сказал:
– Набегают и падают волны.
Никак не поймут:
Снег иль цветы на прибрежье?
О, ветер-обманщик!
И вас он с толку сбивает!
Обсуждаем только что сложенные стихи. Один человек прилежно слушает наши споры, и вдруг неожиданно с губ его срываются стихи. Тридцать семь! Шестью слогами больше! Мы не выдерживаем, смеёмся. Незадачливый стихотворец удручён и растерян. Но в самом деле: кто когда-нибудь сможет запомнить и повторить такие стихи?! Их и по писаному не произнесёшь без запинки, до того неуклюже они построены. А если их и сейчас трудно прочесть, то – время пройдёт – тем паче!
19-й день. День выдался скверный. Стоим без движенья.
20-й день. Всё то же. Стоим. Все вздыхают жалобно. Иные в нетерпенье спрашивают: «Сколько дней мы в пути? Двадцать? Тридцать?!» – загибают они пальцы. С опаской гляжу – не вывихнули бы… Грустно. Нам не спится. Луна двадцатой ночи. Увы, здесь не было гор, она взошла из-за края моря. И вот что мне вспомнилось.
Когда-то давным-давно человек по имени Абэ-но Накамаро отправился в Китай и долго жил там. Настала пора возвращаться. Он выехал к пристани, чтобы взойти на корабль. Его провожали люди той страны. Они устроили прощальное пированье, одарили его подарками. Взволнованные разлукой, они сочиняли и читали ему стихи на тамошний лад. Но неутолённая горечь расставанья, верно, не отпускала их, и они оставались с Накамаро до восхода луны двадцатой ночи. Луна тогда тоже всходила из глуби моря. И Накамаро молвил: «Ещё во времена богов стихи, подобные этим, в нашей стране слагали боги в своей великой милости к нам. Ныне же всякий – и знатный, и простолюдин – умеет сложить их: и печалясь разлукой, как ныне, и в радости, и в горе». Затем он произнёс:
– Равнина небес!
Далеко я взор простираю.
Как?! Та же луна
В юности моей восходила
В Касуга, над горой Микаса?!
Чтобы все его поняли, он изложил смысл песни китайскими письменами. Когда же сведущий в словах нашей страны человек изъяснил им песню, то они, надо думать, уразумев, о чём в ней говорится, весьма его похвалили, даже сверх ожидания. Слова в Китае и в нашей стране различны, но лунный свет одинаков и у нас, и у них, да и чувства, должно быть, одни и те же! Так вот, один из нас, вспомнив то давнее время, сказал:
– Та самая луна,
Что восходила прежде –
В столице, из-за края гор,
Теперь восходит над волнами
И за волнами вновь садится.
………………………….
1-й день второй луны. Всё утро идёт дождь. Только к часу Коня[140] он прекращается. Выходим из залива Идзуми. Море по-прежнему спокойно. Плывём вдоль сосновой рощи по имени Чёрная коса. Имя – чёрное, сосны – зелёные, волны прибоя белы, ровно снег, раковины – багряно-красные. Одного жёлтого недостаёт до всех пяти цветов!
Меж тем корабль наш из места Хаконоура – «Залив Драгоценный ларец» – тянут на толстенной бечеве. Некто сказал:
– О ларец драгоценный,
Где лежат драгоценные гребни,
В зеркале отражаясь!
Гребни волн улеглись,
Безмятежно зеркало моря.
………………………….
4-й день. Кормчий говорит: «Ветер и облака внушают тревогу!» Мы не выходим. А круглый день ни ветерка, ни малого волнения! Ну что за дурень: погоды толком угадать не может!
Берег возле нашей стоянки усыпан прелестными ракушками и камнями. Одна из наших спутниц, томясь тоскою по той, которая не возвратится, сказала:
– Волны, прихлыньте сильней,
Только оставьте на берегу
Раковину «Позабудь»!
Пусть промолвит она: «Позабудь
Ту, о ком ты тоскуешь!»
И тогда некто, не в силах этого вынести, продолжил… так, чтобы немного отвлечься от мучительных дорожных тягот…
– Подбирать я не стану
Раковину «Позабудь»!
Я жемчужину отыщу.
Да будет она мне на память
О драгоценности милой.
Должно быть, утратив дитя, родители сами впадают в младенчество. Ведь все тут могли возразить, что она ничуть не жемчужина! Но недаром говорят: «Вечно прекрасно лицо умершего дитяти».
………………………….
5-й день. День напролёт молимся: «О волны! Не поднимайтесь!» Моленье наше услышано. Ни ветра, ни волн. Неподалёку резвится стая чаек. Столица всё ближе. Вот стихи переполненного радостью ребёнка:
– Моленье наше сбылось,
Радуемся затишью!
Но отчего же тогда
Чаек белые крылья
Похожи на белые волны?
А корабль идёт всё дальше. Сосновая роща на каменной косе очень красива. Проплываем близ Сумиёси. Один человек произнёс:
– Вот узнал я ныне,
Сколько осталось мне жить…
Прежде сосны в Суминоэ,
Вечнозелёной сосны,
Я успел постареть.
В это время родительница той, что больше не вернётся, даже на миг не в силах её позабыть, сказала:
– О лодка, поторопись!
Я хотела б нарвать в Суминоэ
Травы «Позабудь».
Если верно её назвали
Я, быть может, смогу забыться?!
Но разве она могла всё позабыть?! Она только хотела дать роздых своей горестной любви, чтобы затем отдаться ей с новой силой.
Внезапный ветер. Гребцы усердно налегают на вёсла, но что толку! Волны тащат корабль назад. Вот-вот перевернёмся. «Ах ты, милостивый бог Сумиёси! – восклицает кормчий. – Тебе бы нынче родиться! Любишь наживу, как все ныне живущие!»
Уж ты-то, по всему судя, родился вовремя.
«Поднесите ему нуса!»[141] Мы послушно подносим нуса светлому богу Сумиёси – защитнику мореходов. Но ветер не стихает, дует всё сильнее, всё свирепее. Волны вздымаются всё грознее. «Нуса не трогают божественного сердца, – изволит молвить кормчий, – по каковой причине корабль и не трогается с места. Надо поднести что-нибудь более дорогое, чтобы больше обрадовать бога». Мы послушно пускаемся в размышления: «Глаз у каждого целых два. Поднесём ему зеркало. Оно у нас на корабле одно!» Кидаем зеркало в море. Всем его жалко. Но – о, чудо! – море вдруг становится похожим на гладкое зеркало, и кто-то говорит:
– Едва мы бросили зеркало,
Успокоилось море,
И увидели мы
В безмятежной его глубине
Сердце бурного бога.
Нет, это не был бог – хранитель спокойного моря, травы «Позабудь» и милых прибрежных сосенок. Мы в нашем зеркале узрели истинное сердце бога Сумиёси. У него было сердце нашего кормчего.
………………………….
16-й день. Ныне вечером, по пути в столицу, проезжали Ямадзаки. Кстати, цветные ларчики в здешней лавке расписаны всё так же, сладкие лепёшки по-прежнему – витою трубочкой. А хозяева лавки? Впрочем, сказано ведь: «Как узнаешь сердце торговца?»
Мы всё ближе к столице. В Симасака некто устраивает нам угощенье. Зачем? Вовсе не обязательно. Замечу, однако, что с той поры, как мы уехали, люди здесь стали много радушней. Посылаем ответные дары.
Мы хотели быть в столице только к ночи, ехали медленно. Луна взошла. Переправляемся через реку Кацурагава – Лавровую реку – при лунном свете. Говорим друг другу: «Это ведь не река Асука, чьи воды мелки и нрав переменчив!» Кто-то уже читает стихи:
– О река, соименница лавра,
Что растёт на луне вечносущей,
В глубине твоих вод