Мне хочется задать ему столько вопросов! Сколько тебе тогда было лет? Часто тебя избивали? Почему ты до сих пор носишь кусок ремня на запястье? Но я ни о чем не спрашиваю. Не могу: только от одной мысли о маленьком мальчике, которого зверски избивают, слезы бегут по щекам с новой силой.
– Эштон, если хочешь, можешь говорить со мной обо всем. Я никому ничего не скажу, – шепчу я дрожащим голосом.
Он наклоняется и стирает поцелуем слезинку у меня на щеке. Одну, потом другую, третью – постепенно приближаясь к моим губам. Не знаю, может, из-за напряженности момента – сердце болит за него, тело тянется к нему, а мозг полностью в отключке, – но когда его губы у края моего рта и он шепчет: «Ирландка, ты опять на меня глазеешь», я автоматически поворачиваюсь, чтобы встретить его губы.
Он тут же отвечает: не теряя времени, накрывает мой рот своим и проникает внутрь. Чувствую соленый вкус своих слез, когда его язык оказывается рядом с моим. Одной рукой он поддерживает мой затылок и целует с новой силой, проникая в меня все глубже и глубже. И я не сопротивляюсь, потому что хочу быть к нему ближе, хочу помочь ему обо всем забыть. И мне все равно, правильно я поступаю или нет. Это не может быть неправильным, раз это так прекрасно.
Моя ладонь все лежит у него на груди, на сердце, которое все сильнее стучит у меня под кончиками пальцев, а поцелуй все длится и длится, пока не высыхают мои слезы и не устают губы, и я хочу навсегда запомнить божественный вкус Эштона.
Потом он внезапно отрывается от меня, а я глотаю ртом воздух.
– Ты вся дрожишь.
– Не заметила, – шепчу я. И ведь не заметила. И до сих пор не замечаю.
Я чувствую лишь его сердце под своей ладонью, вижу перед собой его красивое лицо и понимаю, что с трудом дышу.
Схватив в охапку, Эштон несет меня в комнату и опускает на кровать. Идет к комоду, по дороге захлопывая дверь в комнату. Я молчу. Даже не оглядываю комнату. Просто смотрю на его спину, в мозгу пустота.
Он бросает на кровать простую серую фуфайку и спортивные брюки.
– Надеюсь, подойдет.
– Спасибо, – шепчу я, поглаживая мягкую ткань, а голова идет кругом.
То, что происходит потом, не поддается объяснению. Может, из-за того, что случилось месяц назад, или из-за того, что сейчас произошло в ванной, когда Эштон командует: «Ирландка, подними руки», мое тело подчиняется, словно робот в замедленной съемке. Когда его пальцы хватают низ мокрой футболки и тянут выше, выше… я перевожу дыхание, и вот уже я в одном розовом спортивном лифчике. Он не смотрит на меня и не раздражает замечаниями. Молча разворачивает фуфайку, натягивает ворот через голову и опускает на плечи. Опускается на колени, и я глотаю комок в горле, когда его руки проскальзывают под кофту и ловко расстегивают застежку лифчика, а его глаза все удерживают мой взгляд. Стягивает лифчик, бросает на пол и ждет, пока я просуну руки в рукава.
– Встань, – тихо говорит он, и мое тело снова повинуется. Кладу ему руку на плечо, чтобы не напрягать больную ногу. Фуфайка велика размеров на пять и свисает до середины бедра. Поэтому, когда он тянет за пояс моих брюк и стаскивает их, я прикрыта. А он все стоит на коленях, и его глаза смотрят в мои. Они не отпускают меня. Когда брюки оказываются на полу. Когда его руки скользят наверх и залезают под фуфайку стянуть трусики. Когда его пальцы оказываются за эластичной лентой, я снова перевожу дыхание. Он тащит трусики вниз, и они падают на пол. С шумом вздохнув, он на миг крепко жмурится и говорит шепотом:
– Садись. – И я сажусь.
Он опускает взгляд и осторожно освобождает опухшую ногу от мокрой одежды. Разворачивает свои треники, растягивает пошире, чтобы просунуть мои ноги, и натягивает как можно выше.
– Встань, Ирландка. – И я встаю, снова держась за него, а он надевает мне брюки и затягивает веревку на талии. Не допустил ни единого нескромного прикосновения.
А если бы и допустил, думаю, я бы его не остановила.
Он поднимается, а я стою одетая, не дыша, и до конца так и не понимаю, что это было. Эштон берет меня за руку, поднимает ее и кладет ладонь на сердце, как делала я. И держит ее, накрыв сверху своей большой ладонью, и она чуть дрожит – то ли от холода, то ли еще от чего-то, и сердце у него гулко стучит. Смотрю в его печальные, хранящие тайну глаза.
– Спасибо тебе, – тихо говорит он.
Проглотив ком в горле, шепчу:
– За что?
– За то, что помогаешь забыть. Хотя бы ненадолго. – Он подносит мою руку к губам и целует. – Только все равно ничего не получится, Ирландка. Держись Коннора.
Эштон отпускает мою руку, и у меня обрывается сердце. Он поворачивается, идет в ванную, спина напряжена, голова опущена, словно он потерпел поражение.
Боюсь, если не спрошу его сейчас, другой возможности мне не представится.
– А что значит «ты нужна мне навсегда»?
Он останавливается у двери, одна рука на ручке, другая на косяке – вижу, как напрягся бицепс. Он уже шагнул в ванную, и я решаю, что так и не получу ответа.
– Девушка навсегда. Свобода. – И он закрывает за собой дверь.
Моя девушка навсегда. Моя свобода.
А мне остается лишь взять с кровати костыли и ковылять отсюда. Мне нужно время все обдумать, а думать, когда рядом Эштон, невозможно.
Только все равно ничего не получится, Ирландка. Держись Коннора.
Черт побери. Коннор.
Совсем про него забыла. Опять.
Глава четырнадцатая. Просто скажи
– Ходила на пробежку. Ну, пробовала что-то новое. Развлекалась.
– Вот как? Ну и получила удовольствие?
– Теперь на костылях, доктор Штейнер. Растянула лодыжку.
– Хм. Сомнительное удовольствие. Впрочем, как и бег трусцой.
– Да уж, скорее мучение.
Последние полторы недели были сплошным кошмаром: холодные компрессы, занятия, неловкая сцена в ванной у Эштона… Пришлось пропустить дежурство в клинике: очень уж болела нога. И в эту субботу пропустила бы, но Коннор предложил отвезти меня на своей машине.
– Ну а как в остальном?
– Совсем запуталась.
– И кто же из парней тебя запутал?
– А вы как думаете? – бормочу я, ища глазами белый «Ауди» Коннора. Я сказала ему, что буду ждать на этой скамейке в парке, чтобы он подъехал к бордюру, и я заберусь в машину. Я так благодарна ему за то, что он тратит на меня выходной, а ведь к следующей неделе ему надо написать большую работу.
И я не заслуживаю его, после того, что у нас было с Эштоном. С его лучшим другом.
Приписываю это временному умопомрачению. Временная утрата дееспособности в результате массированной атаки Эштона на мою душу и мое либидо.
В тот день Грант отвез нас с Риган в общежитие, где я то прикладывала лед к ноге, то делала вид, что занимаюсь под проницательным взглядом Риган, то вновь и вновь перебирала в памяти все, что было в то утро, когда я увидела на пробежке Эштона.
Следующие восемь дней прошли примерно таким же образом, да еще и некоторые занятия пришлось пропустить. Держусь подальше от Эштона. Он не ищет встреч со мной – и это хорошо, потому что я не могу его видеть: меня терзают угрызения совести из-за Коннора. Коннор заходит ко мне каждый день – с цветами, пирожными или плюшевым мишкой с табличкой «Поправляйся!». Такое ощущение, что он методично выполняет план «Как заставить Ливи сгореть со стыда после тайного свидания с моим лучшим другом» и один за другим вычеркивает выполненные пункты. Чувство вины заставляет меня сцеплять зубы, чтобы не признаться во всех своих грехах, чувство вины заставляет меня без конца чмокать Коннора – у меня скоро губы распухнут.
Проблема в том, что все мои поцелуи с Коннором не идут ни в какое сравнение с тем единственным поцелуем с Эштоном. Поэтому я на грани признания.
Но я не могу. Слишком труслива. И слишком слаба. А вдруг я отказываюсь от чего-то важного – самого важного – из-за одного спонтанного поцелуя, который никогда больше не повторится?
Ведь Коннор сам сказал: «Не будем торопить события». Это его выбор, и пусть все идет своим чередом. Осталось только вдолбить это себе в голову и начать самой в это верить.
А может притвориться, будто этого случая с Эштоном не было вовсе? Просто вычеркнуть его из памяти.
– Хочешь рассказать мне, что случилось? – спрашивает доктор Штейнер. – Никаких рекомендаций с моей стороны. Обещаю.
– Не могу, – вздыхаю я. Боюсь, если начну говорить, раскрою тайну Эштона. Я же обещала, что никому не скажу.
– Хорошо… А чем я могу помочь?
– Боюсь, не сможете. Просто мне надо держаться от него подальше. Думаю, он сломлен. Как Кейси тогда.
– Понятно. А ты, зная твой характер, оказалась эмоционально вовлеченной, сама того не заметив.
– Думаю, в этом все и дело… – И стоит мне вспомнить Эштона, как у меня душа болит. Я постоянно прокручиваю в голове сотни сценариев, как Эштон стал таким, какой он есть. Я хочу найти его отца и заорать на него. Да, здесь и кроется причина.
– Это вкупе с твоим увлечением Эштоном приводит к тому, что ты теряешь контроль над ситуацией, особенно если поддерживаешь отношения с его лучшим другом.
Смущенно опускаю голову: как всегда, мой читающий мысли психоаналитик в двух фразах подвел итог неделе моих душевных мук.
– Не могу себе позволить отвлекаться на горячего парня с его проблемами. Постараюсь избегать его хотя бы. год.
– Не так-то просто, учитывая, что он живет в одном доме с Коннором.
– Других вариантов нет, – бормочу я, потирая лоб.
– Хм… – Длительная пауза, а потом доктор Штейнер хлопает в ладоши. Наверное, я у него на громкой связи. – Придумал! Знаю, какое тебе дать задание на эту неделю.
– Что? Никаких заданий, доктор Штейнер. Вы же сами сказали. Вы сказали…
– А я тебя обманул. Найди пять самых привлекательных качеств Эштона.
– Вы меня что, не слушаете?
В характерной для него манере доктор Штейнер игнорирует мой вопрос.
– А еще, как часть задания, будешь все время говорить, что думаешь. Правду. Не надо увлекаться анализом, не надо подбирать слова. Просто говори. А если он задаст тебе вопрос, ты долж