на честно ответить.
– Что? Нет. Зачем?
– Назовем это экспериментом.
– Но… Нет! – чуть не кричу я.
– Почему нет?
Потому что, когда я думаю об Эштоне, я не могу не думать о его теле!
– Потому что. нет и все!
– Через месяц жду от тебя подробный отчет.
– Нет. Я его вряд ли увижу в этом месяце. У меня экзамены. И совсем нет времени.
– Уверен, ты справишься.
– Нет.
– Давай сотрудничать.
Я сцепляю зубы.
– Доктор Штейнер, я всегда с вами сотрудничаю. Но на этот раз говорю «нет». Это плохая идея.
– Хорошая. Всего один месяц.
– Вы меня не заставите.
– Думаешь, не заставлю?
Делаю глубокий вдох.
– А если я вам навру?
– А если я заявлюсь к тебе в общежитие со смирительной рубашкой с твоим именем на ней?
Я ахаю, и у меня глаза лезут на лоб.
– Вы этого не сделаете… – Хотя он может.
– Давай лучше не будем это выяснять? Всего один месяц, Ливи. Узнай его получше.
– А как же Коннор?
– Разве я предлагаю тебе перепихнуться с ним, чтобы узнать поближе?
Я морщусь.
– Доктор Штейнер, что за выражения!
– Извини, так мои мальчишки говорят. Здорово, да?
– Не вижу ничего крутого в сегодняшней беседе, – вздыхаю я. – Мне пора. С минуты на минуту подъедет Коннор.
– Доверься мне, Ливи. Еще один раз. Это хорошая идея.
– Угу. – Прощаюсь и завершаю разговор.
Прячу лицо в ладонях и думаю, ну этого мне как раз и не хватало! Нет, я не стану воплощать эту «хорошую идею». Пусть является со смирительной рубашкой. Она мне будет как раз впору. Самое смешное в том, что когда я рядом с Эштоном, я такое несу. Но это же не намеренно. Если бы я говорила все…
Раздается сигнал клаксона.
Поднимаю глаза, и вместо белого «Ауди» вижу роскошный черный четырехдверный автомобиль, сверкающий на солнце хромированными вставками. Открывается дверь водителя, и появляется высокий брюнет в модной кожаной куртке и в темных очках, обходит машину и открывает переднюю дверь пассажира.
– Садись, Ирландка!
Выходит, доктор Штейнер – злой волшебник с магическим хрустальным шаром, который ловко управляет куклами-марионетками, дергая их за ниточки. Сумел же он выстроить эту ситуацию. Сидит сейчас у себя в кабинете и потирает ручки с довольным видом.
За машиной Эштона тем временем образуется хвост, и уже раздаются нетерпеливые гудки.
– Ну же, давай, садись! – говорит он с легкой досадой.
– Черт! – бормочу я и направляюсь к машине. Протягиваю Эштону костыли, стараясь смотреть исключительно на кожаный салон. Его пальцы задевают мои, и меня словно ударяет током. Когда я усаживаюсь и пристегиваюсь, Эштон уже за рулем и пульс у меня зашкаливает.
– Как твоя щиколотка? – спрашивает он, встраиваясь в поток машин, и смотрит на мои ноги.
Сегодня я решила надеть короткую юбку в складку, потому что в тонких колготках ноге комфортнее, чем в носках и джинсах. Внезапно мысленным взором вижу Эштона надо мной, а юбка задрана на талию. Жаль, что я не в лыжном комбинезоне!..
– Лучше. Уже на ногу наступаю. – По сравнению с улицей, в машине жарко, как в сауне. Стаскиваю с себя куртку. – Как я и говорила, небольшое растяжение.
– Коннор сказал, ты ездила в больницу?
Ну, конечно, Коннор!
– А ты как здесь оказался? – выпаливаю я и делаю вдох. – То есть что с Коннором?
Он пожимает плечами.
– Во вторник ему сдавать работу, я сказал, что могу тебя отвезти. Не возражаешь?
– Конечно, нет. Спасибо. – Выходит, я неблагодарная идиотка. Если бы не Эштон, я бы пропустила еще одно дежурство с близнецами. Он такой милый. И уже доказал, что может таким быть, когда тащил меня на себе километр под дождем. А теперь вот везет меня в Манхэттен.
– Пустяки, Ирландка! – бормочет он и, следя за дорожными знаками, выезжает на шоссе.
Тереблю молнию на куртке и думаю, а что бы сказала обо всем этом Дана. Может, ей все равно? А они еще вместе? Он так это ни подтвердил, ни опроверг. Может, спросить его?
Перевожу взгляд на Эштона и вижу, что он смотрит мне на грудь.
– Следи за дорогой! – резким тоном говорю я, чувствую, что кровь приливает к шее, и складываю руки на груди.
Он с довольным видом ухмыляется и говорит:
– Значит, тебе на меня глазеть можно, а мне даже взглянуть на тебя нельзя?
– Сравнил. Я же не полуголая.
– Я тоже не был голым, когда ты спикировала на тротуар.
Отодвигаюсь как можно дальше и смотрю в окно, качая головой. Доктор Штейнер, я слышу даже отсюда, как вы смеетесь.
– Эй! – Эштон кладет руку мне на плечо. – Не обижайся, ладно? Просто я… Я так давно тебя не видел.
На душе тепло от этого простого жеста, и я понимаю, как же я по Эштону соскучилась. Киваю, поднимаю глаза и вижу его искреннюю улыбку.
– Следи за дорогой! – снова говорю я, на этот раз намного мягче и без раздражения.
В ответ он ухмыляется своей фирменной ухмылкой, но теперь она уже кажется мне не самодовольной, а игривой. Он чуть сжимает мне плечо и убирает руку.
– Спасибо, что тратишь на меня субботу.
– Не за что, – шепчет он, бросая взгляд в боковое зеркало, и перестраивается. – Я знаю, как для тебя это важно. – Помолчав, словно решая, стоит говорить или нет, добавляет: – У меня сегодня есть одно дело, так что я в любом случае собирался в Манхэттен.
– Одно дело?
Эштон хмурится.
– У тебя был такой расстроенный вид, когда я подъехал тебя забрать. Что случилось?
Еще один вопрос без ответа. Вздыхаю.
– Ничего особенного. Просто странный телефонный разговор. – Начинаю складывать куртку на коленях.
– А кто такой доктор Штейнер?
Замираю от удивления.
– Что?!
– Ты только что пробормотала: «Доктор Штейнер, я слышу даже отсюда, как вы смеетесь». Так кто же такой доктор Штейнер?
– Я… а… он… – Я сказала это вслух! Я уже выбалтываю свои мысли и даже не замечаю этого! Марионетка! Ужас какой. Может, я и сейчас все это говорю вслух? Слежу краем глаза за выражением лица Эштона. Он смотрит то на меня, то на дорогу, приподняв бровь. Непонятно. Надо перестать думать. Не думать ни о чем, и все!
– Расслабься, Ирландка! У тебя сейчас такие безумные глаза. Ты меня пугаешь.
Непонятно. Похоже, на этот раз нет. Усилием воли делаю несколько глубоких вдохов и стараюсь, чтобы глаза не вылезли из орбит.
– Судя по твоей реакции, он психиатр?
Кейси была права – у тебя не только лицо впечатляющее.
– Считаешь, у меня впечатляющее лицо, Ирландка?
Закрываю рот ладонью. Ну вот, опять!
Эштон смеется, а потом тяжело вздыхает:
– Значит, ты… проходишь курс лечения?
Хочу ли я, чтобы Эштон узнал про доктора Штейнера? Могу ли я ответить на этот вопрос? С одной стороны, я не являюсь его пациенткой, а с другой, да, доктор Штейнер – психиатр. И я могу в любую минуту ему позвонить, а могу и не позвонить. В любом случае, объяснять, кто такой доктор Штейнер и чем я занимаюсь последние четыре месяца, это чистое безумие.
– А до Нью-Йорка путь неблизкий, – предупреждает Эштон, постукивая пальцами по рулю.
Не надо мне ничего объяснять Эштону. Это его не касается. У него свои тайны, у меня свои. А вдруг это ключ? А вдруг рассказ о моих проблемах подтолкнет Эштона поведать мне о своих? Если учесть, сколько времени я потратила, пытаясь его разгадать, ключик мне не помешает.
– Да, он мой психиатр, – тихо говорю я, глядя на дорогу. Не могу сейчас смотреть ему в глаза. Боюсь увидеть в них осуждение.
– А зачем тебе консультации психиатра?
– Чтобы обуздать мою гиперсексуальность?
– Ирландка… – Он произносит это так, что я поднимаю глаза и вижу, как он на миг приподнимается и подтягивает свои джинсы, чтобы было удобнее сидеть. – Скажи мне.
Может, стоит немного поторговаться?
– Только если ты скажешь, почему зовешь меня Ирландкой.
– Я же говорил, что скажу, но сначала ты должна признать, что хочешь меня.
Стискиваю зубы. Нет, договориться с Эштоном невозможно.
– Ирландка, я серьезно. Расскажи мне про своего доктора. – Пауза. – Иначе тебе придется выслушать подробный рассказ про мою гиперсексуальность и каким образом ты можешь мне помочь. – Он говорит это чуть хрипловатым голосом, и у меня тут же пересыхает во рту, по низу живота растекается тепло, а перед глазами встают картинки той первой ночи, прошлой недели и моего сна, сливаясь в невообразимый жаркий образ. Черт побери, Эштон! Он точно знает, как вогнать меня в краску. И получает удовольствие, глядя, как я сгораю от смущения. Внезапно разговор о докторе Штейнере представляется вполне себе безобидным.
– А ты никому не скажешь?
– Можешь спокойно доверить мне свои тайны. – Глядя на то, как он стискивает зубы, тут же ему верю.
– Хорошо. В июне моей сестре пришла в голову одна безумная идея…
Сначала я говорю с запинками, но потом углубляюсь в рассказ – а Эштон все чаще усмехается, слушая, как летом мы с Кейси ласточкой ныряли с моста и разносили бакалейную лавку в костюмах сосисок корпорации «Оскар Майер» – и мне становится все легче рассказывать, вдаваться в подробности и смеяться.
Эштон ни разу не прерывает меня. Не заставляет меня чувствовать себя глупой или чокнутой. Он ведет машину, слушает меня и улыбается или тихо смеется. Оказывается, он замечательный слушатель. Это прекрасное качество. Одно уже есть, осталось найти еще четыре.
Эштон качает головой и шепчет:
– Однако, похоже, этот доктор слегка тронутый.
– Это точно. Иногда мне приходит в голову, есть ли у него лицензия.
– Зачем тогда ты до сих пор с ним беседуешь?
– Может, цена подходящая? – пытаюсь шутить я. На самом деле я задавала себе этот вопрос тысячу раз. У меня есть только один ответ: – Потому что он считает, что это важно, а я обязана ему: ведь он спас сестру. Ты не понимаешь, что… – Я умолкаю: у меня ком стоит в горле. – Сестра была вместе с родителями в машине, когда произошла та ужасная авария. Четверо погибли на месте, и Кейси чудом выжила. – Прерываюсь и смотрю на свои переплетенные пальцы. Мне до сих пор трудно говорить об этом. – В каком-то смысле сестра в ту ночь тоже умерла. Она целый год провела в больнице, а потом ее выписали, типа вылечили… – Не могу сдержать горький смешок.