Вылечили… Что она тогда могла? Напиваться до бесчувствия? Ублажать парней, меняя их едва ли не каждую ночь? Страшно вспомнить. – У меня, можно сказать, не было сестры. Несколько лет. А потом доктор Штейнер… – У меня перехватывает в горле, а глаза наполняют слезы. Пытаюсь не дать им воли, но они текут по щекам. Поднимаю руку вытереть их, но Эштон меня опережает: быстро и нежно смахивает слезы большим пальцем с моей щеки и снова кладет руку себе на колено. – Доктор Штейнер вернул мне сестру.
Наступает очень продолжительная, но не тягостная пауза. Смотрю на безоблачное голубое небо и мост, который ведет на Манхэттен.
– Вот мы и приехали, – рассеянно шепчу я.
– А ты всю дорогу проболтала, – бормочет Эштон и подмигивает мне. – Так вот с кем ты говорила, когда я за тобой подъехал.
– Да.
– А что такого странного было в вашем разговоре? О чем шла речь?
Тяжело вздыхаю.
– О тебе. – Замечаю, как его рука стискивает руль, и спешу его успокоить: – Я ничего не сказала… об этом. – Опускаю глаза на кожаный браслет у него на запястье. – Я же обещала, что никому не скажу.
Он сглатывает, и я смотрю на его адамово яблоко.
– Тогда почему вы говорили обо мне?
Смотрю в окно и вздыхаю.
– Мне неловко об этом говорить.
– Неловко? После всего, что ты мне сейчас рассказала? – Эштон поворачивается ко мне, явно заинтригованный, и улыбается.
– Представь себе. – Сказать ему или нет? Тяну время: чешу шею, тереблю волосы, тру лоб, пока Эштон не хватает меня за руку и не кладет ее на подлокотник между нами.
Прочищаю горло и не могу не заметить, что моя рука все еще в его руке. Перехватив мой взгляд, Эштон крепко сжимает мне руку.
– Отпущу, если скажешь.
– А если не скажу?
– Тогда будешь объяснять Коннору, почему мы держимся за ручки.
– Ну, это не самая большая из моих проблем, – бормочу я, а потом поднимаю на него глаза и говорю: – Я должна найти в тебе пять положительных качеств.
У него на лице появляется разочарованное выражение: и это все?
– А почему тебя это смущает?
Смотрю в потолок и тихо говорю:
– Потому что еще я должна говорить тебе все, что думаю.
Повисает долгая пауза. Эштон устраивается удобнее, опускается чуть ниже в кресле, ставит ногу под другим углом. А потом расплывается в озорной улыбке:
– А вот это уже интересно.
Я качаю головой.
– Не дождешься. Я не стану этого делать.
– Как это? – Эштон выпрямляется. – Ты должна.
– Нет… – Освобождаю руку и складываю руки на груди. – Не буду.
– Ну а как ты тогда узнаешь пять моих положительных качеств?
– Уверена, ты мне сам скажешь, – мрачно говорю я.
Он пожимает плечами, словно обдумывает мои слова:
– Ты права, я тебе помогу. Дай-ка подумать… – Он проводит языком по губам, и горячая волна внизу живота предупреждает меня, что я скоро пожалею о своем упрямстве. – Например, я умею заставить женщину кричать от страсти, когда я ввожу свой…
– Заткнись! – Я со всей силы ударяю его кулаком по плечу, и он морщится от боли.
– Ирландка, я серьезно. Давай продолжим. Будет весело! – Глаза у Эштона сияют, а лицо горит от неподдельного возбуждения. Никогда еще не видела его таким счастливым и готова согласиться на все что угодно, в том числе на безумные задания доктора Штейнера.
Пока Эштон не задает мне вопрос:
– А ты видишь меня во сне?
От неожиданности я прикусываю язык. И весьма ощутимо.
– Высади меня перед входом, и я сама доковыляю, – говорю я, когда понимаю, что он собирается парковаться.
Он хмурится.
– Нет, я заеду на парковку.
– А у тебя здесь встреча? – Эштон болен? Он приехал на консультацию к врачу?
– Нет. Мне надо убить два часа. – Пауза. – Мне пришло в голову познакомиться с детьми, ради которых ты ездишь в такую даль.
– Тебе туда нельзя. – У меня такое ощущение, что может произойти столкновение двух миров, и необходимо это предотвратить.
– Ирландка, ты что, меня стыдишься?
– Нет, но дело в том, что… – Поворачиваюсь и вижу в его глазах обиду. Нет, только не это. – Боюсь, тебя не пропустят.
Он заезжает на свободное место.
– Ирландка, не забивай этим свою хорошенькую головку. Меня пропустят.
– Я… я пришла не одна. Можно… – Смотрю на Гэйл и не знаю, что сказать.
Она переводит взгляд с меня на Эштона и качает головой. Испытываю облегчение. Сомневаюсь, что сумела бы справиться со своими эмоциями, когда рядом больные дети и Эштон.
Но тут он расплывается в своей неотразимой улыбке с ямочками на щеках.
– Здравствуйте, я – Эштон. На самом деле я здесь по поручению моего отца, Дэвида Хэнли из компании «Хэнли и Партнеры».
Уж не знаю, что собиралась ему сказать Гэйл, но для начала у нее упала челюсть.
– Здравствуйте, как мило! Мы так благодарны компании вашего отца за пожертвования. Рада знакомству. – Посмотрев по сторонам, она говорит: – Как правило, мы сюда не пускаем посторонних, но в этом случае, безусловно, сделаем исключение.
– Прекрасно.
Не вижу ничего прекрасного.
– Ливи, близнецы по тебе очень соскучились.
– Я тоже. – Киваю на ногу и говорю: – Извините, что не смогла прийти в прошлую субботу.
– Ничего страшного. Рада, что ты уже в состоянии передвигаться. Всего доброго! – Помахав передо мной стопкой документов, добавляет: – А у меня масса бумажной работы! – И уходит. Оглядывается и, увидев, что Эштон уже идет к лифтам, подмигивает мне и одними губами говорит: «Ух ты!»
У меня вспыхивают щеки. Ну вот! Теперь все будут думать, что мы – пара.
Догоняю его, когда он уже нажимает на кнопку вызова лифта.
– Значит, ты знал, что имя твоего отца откроет тебе здесь все двери?
На его лице появляется брезгливая мина.
– Хоть на это сгодилось.
– Как… как мило с его стороны делать пожертвования больнице. – Судя по тому, что Гэйл сразу узнала его имя, наверное, речь идет о серьезных суммах.
– Уход от налогов. Ну и весомый плюс к имиджу. – Опускаю глаза и вижу, что он теребит свой браслет. Не могу сдержаться: беру его за руку и сжимаю.
Дверь лифта открывается. Пропустив меня вперед, Эштон входит, нажимает кнопку названного мной этажа и тихо говорит:
– Меня бы пропустили в любом случае. Мог затащить сестру в укромный уголок на несколько минут и…
– Эштон! – Шлепаю его по руке и поражаюсь стальной мускулатуре. Да, занятия греблей не прошли даром. – Хочешь показать себя с дурной стороны?
– Да ладно! Думаешь, я шучу? – Смотрит на меня с многозначительной ухмылкой.
– Вспомнила красный носок на ручке двери твоей комнаты.
Он болезненно морщится.
– В ту ночь я хотел забыть тебя. Что ты с Коннором, – тихо говорит он. – Но потом ничего такого не было.
Можно ли ему верить?
– Почему?
Глядя влажными от желания глазами, Эштон берет меня за подбородок и большим пальцем нежно гладит мне губы.
– Думаю, ты сама знаешь ответ на этот вопрос, Ирландка.
– Ты по-прежнему с Даной?
Его взволнованный голос снова садится, и у меня мурашки бегут по спине:
– А что, если нет?
– Я… я не знаю. – После паузы решаюсь спросить: – Почему ты сказал, что у нас ничего не получится?
Он открывает рот, и я надеюсь услышать ответ.
– В этой блузке у тебя такая соблазнительная грудь!..
Я ждала другого.
Он выходит из лифта и придерживает дверь, пока я вылезаю на костылях и с красной физиономией. Эштон, как всегда, уходит от ответа. Решаю тоже промолчать и не поддаваться на его провокации, и мы идем в игровую комнату.
Как обычно, при встрече с этими малышами меня охватывает тревога, только на этот раз – сильнее обычного.
– Послушай, есть некоторые правила, которые ты должен знать, прежде чем я разрешу тебе общаться с этими замечательными мальчишками.
– Выкладывай.
– Первое, – для пущей убедительности загибаю пальцы, – не говорить о смерти. Ни полслова, ни намека.
Он сжимает губы.
– Можешь не волноваться на этот счет.
– Второе – не говорить при них плохие слова.
– Кроме тех, которые они узнали от тебя?
Пропускаю издевку мимо ушей.
– Третье – будь с ними милым. И не лги. Это маленькие дети.
По его лицу словно пробегает тень, но он молчит.
Толкаю дверь и вижу на ковре близнецов: играют в «Лего». Эрик замечает нас первым. Толкает брата, они встают и идут со мной поздороваться. Не видела их две недели и замечаю, что движения у них чуть медленнее, а голоса не такие звонкие.
– Привет, ребята! – бодрым голосом говорю я, стараясь отогнать волнение. Надеюсь, перемена в них – результат химиотерапии.
– Что случилось? – спрашивает Дерек, трогая правый костыль.
– Упала и потянула ногу.
– А это твой бойфренд? – спрашивает Эрик, показывая на Эштона.
– Нет. Просто мой друг. Это…
– Ты что, дружишь с парнем? – перебивает меня Эрик.
Смотрю на Эштона, думаю обо всем, что между нами было.
– Да, дружу.
Эштон наклоняется и протягивает руку.
– Зовите меня Асом. Так меня обычно называют друзья.
Близнецы дружно смотрят на меня с немым вопросом, и я невольно смеюсь. Какие же они еще маленькие!
Эрик берет Эштона за руку первым и жестом показывает, что хочет сказать ему что-то по секрету. Ребенок пяти лет шепчет так, что мегафон не нужен.
– Ты что, больной? Ливи такая классная девчонка.
Стараюсь сдержать смех. Эштон бросает на меня взгляд, и я вижу в его глазах озорные огоньки. Меня охватывает паника. Уж я-то знаю, как он умеет отвечать на вопросы…
– Приятель, я старался. Только я Ливи не больно нравлюсь.
– Она твой друг, но ты ей не нравишься? Как это? – спрашивает Дерек, хмуря лоб.
Эштон пожимает плечами.
– Сам не понимаю. Я старался изо всех сил, но… – И он опускает плечи и делает грустное лицо, достойное «Оскара» в номинации «лучший исполнитель роли обиженного мальчика».