Мне надо принять решение. Можно повернуться и уйти – уйти с вечеринки, потому что я не хочу больше общаться с Коннором, – уйти, не увидев Эштона. Не коснувшись его, не позволив ему помочь мне забыть это ужасный день, как только он может.
А можно открыть дверь и рискнуть увидеть его с какой-нибудь девицей.
Я открываю дверь.
Эштон, только что из душа, сидит на краю кровати в полотенце и смотрит в пол, задумчиво теребя браслет на запястье. В другой руке у него стакан с янтарной жидкостью.
Чувствую неимоверное облегчение и с трудом удерживаюсь на ногах.
– Привет, – тихо говорю я и ощущаю, что попала в поле магнитного притяжения.
– Закрой дверь. И запри. Пожалуйста. Никого не хочу сегодня видеть. – Голос у него тихий и какой-то бесцветный. Он так и не поднял на меня взгляд. Не знаю, в каком он настроении. Таким я его еще не видела.
Выполняю его просьбу – запираюсь от полного дома гостей, от вечеринки, от Коннора. От всего на свете. Остаемся только мы вдвоем.
И тогда я подхожу ближе, медленно, осторожно. Останавливаюсь в метре от его темных глаз, пристально оглядывающих меня всю – от красных лодочек на шпильках до косичек на голове. Взгляд останавливается на моей груди.
– Ты не должна быть здесь, – тихо говорит Эштон и отпивает глоток.
– А почему ты не пошел на вечеринку?
Он взбалтывает напиток в стакане.
– У меня был тяжелый день.
– У меня тоже.
Допив напиток, Эштон ставит стакан на прикроватный столик.
– Хочешь, чтобы я помог тебе обо всем забыть? – У меня внутри все радостно замирает от такой перспективы. Карие глаза смотрят мне в лицо – без тени улыбки. Печально и отстраненно. – В этом я силен, верно? – Чувствую за словами скрытый смысл, но не понимаю, в чем он.
– Я знаю, это ты нашел фотографию.
Он наклоняет голову.
Теперь, стоя рядом с Эштоном, чувствую, как смятение, которое мучило меня неделями, отступает. Впервые за долгое время я точно знаю, чего я хочу. И ничуть не сомневаюсь в том, что это правильно.
– Сегодня я тоже хочу сделать тебе один подарок. – Стараюсь не обращать внимания на трепещущее сердце, чтобы полностью сосредоточиться на том, что собираюсь сделать, на том, что хочу ему отдать, если он согласится взять это, и сбрасываю туфли. Не знаю, легче или труднее делать это у него на глазах, но я расстегиваю четыре пуговицы, которые оставила Риган, и вот уже тесная блузка на полу. Пальцы быстро справляются с пуговицами на юбке, и она тоже падает на пол.
Похоже, в Эштоне идет мучительная борьба: он поднимает на меня глаза и пристально смотрит, словно хочет запомнить, а потом отворачивается, уставившись в угол комнаты.
– Ирландка, что ты творишь! – бормочет он сквозь стиснутые зубы и сжимает руками край матраса, словно изо всех сил сдерживается. – Я за себя не ручаюсь.
Вместо ответа я расстегиваю лифчик и бросаю его на пол. Потом стягиваю дурацкие гетры. Скоро на мне не остается ни одного клочка ткани, а Эштон все не смотрит на меня. Глаза у него закрыты.
Перевожу дыхание, протягиваю руку и провожу кончиком пальца по птице у него на руке, сознательно не касаясь шрама. Наклоняюсь и нежно целую.
– Скажи мне, что это значит. – Это не вопрос. Я не оставляю ему выбора.
После мучительной паузы он говорит:
– Свобода.
Палец скользит по плечу. И я спрашиваю:
– А эта? Скажи мне, что она значит.
Чуть громче:
– Свобода.
Вместо ответа целую его в плечо.
Опускаю руку, тяну за полотенце и отбрасываю в сторону. Сажусь верхом ему на колени. Эштон до сих пор не дотронулся до меня пальцем, но открыл глаза и смотрит на меня с каким-то странным выражением. Чуть ли не потрясенно или благоговейно, как будто не может поверить в реальность происходящего.
Кладу ладонь на татуировку у него на груди и чувствую биение его сердца.
– Свобода?
Он сразу поднимает глаза, встречая мой взгляд, и говорит громко и упрямо:
– Да.
Не позволяю себе отвлекаться, и моя рука скользит туда, где написано мое имя. Мне не надо спрашивать, что это значит: я прекрасно знаю ответ. Он сам не раз дал мне это понять своими поступками.
Он говорит, не дожидаясь вопроса:
– Свобода.
Я не могу решить все его проблемы: он в западне и сломлен жизненными обстоятельствами, но в одном я могу ему помочь. Пусть это будет всего одна ночь – или вся жизнь. Пусть он сам это решит.
Хочу отдать ему себя. Полностью.
Я знаю, что мне надо делать. Правда, не знаю, как он на это отреагирует. Хорошо ли я придумала или нет, придется это сделать. Не отпуская его взгляда, стараюсь внушить ему, что все будет хорошо, протягиваю руку к его запястью – к застежке на браслете из ремня. По его лицу пробегает тень паники, и на шее вздувается вена. В этот момент начинаю думать, что это плохая идея. Но, сжав зубы, собираю всю свою злость на его отца за то, что он сделал и продолжает делать своему сыну, да и мне тоже, и срываю ремень с руки Эштона и швыряю в угол комнаты.
– Эштон, на эту ночь я тоже даю тебе свободу. Возьми ее.
Я не жалею о своем решении ни на секунду.
Не жалею и тогда, когда он опрокидывает меня на спину.
Когда сразу же овладевает мной.
Когда в первый миг вскрикиваю от боли.
Тем более, когда он отпускает себя на свободу.
И отчасти делает свободной и меня.
В разгар ночи, во тьме, когда снизу еще доносятся звуки вечеринки, Эштон приоткрывает дверь в святая святых и делится со мной воспоминанием:
– Когда я был маленький, мама пела мне одну испанскую песню. – Его пальцы ласкают мне спину, а я лежу лицом на его груди, слушаю биение его сердца и все еще не могу прийти в себя от того, что мы с Эштоном вместе. Это было… невероятно. И так правильно, как мало что еще в моей жизни. – Слов я не помню и так и не знаю, о чем она. Просто помню мотив. – И он начинает напевать с закрытым ртом, а моя щека чуть вибрирует вместе с его грудью.
– Красивая мелодия, – шепчу я, поворачиваю лицо и целую его в грудь.
– Да, – шепотом соглашается он. Движение его пальцев становится медленнее. – Когда он заклеивал мне рот, мне оставалось только вот так мычать. И я пел часами. Становилось легче.
Часами.
– Вот какое у меня любимое воспоминание о маме.
Приподнимаюсь на локтях, чтобы увидеть его лицо, и вижу, что из уголков глаз катятся слезинки. Так хочется спросить у него, что с ней случилось, но сейчас я не могу себя заставить. Я просто смахиваю слезы поцелуем.
И помогаю ему забыть.
Мы поняли: если не обращать внимания на стук в дверь, через пару минут он прекращается. Сработало уже три раза. Вот и теперь, когда я лежу среди бела дня в постели Эштона и все тело мое впервые в жизни болит после бурной ночи, я очень надеюсь, что сработает и в четвертый. Потому что не хочу уходить из этих стен. Здесь мы оба отбросили все страхи, обязательства и всю ложь. Здесь мы обрели свободу.
– Ну, как ты? – шепчет Эштон мне в ухо. – Очень больно?
– Совсем чуть-чуть, – лгу я.
– Ирландка, не ври мне. Это выйдет тебе боком. – В качестве доказательства он прижимается к моей спине, и я чувствую его возбужденную плоть.
Тихо смеюсь.
– Ну ладно, пожалуй, на подвиги я еще не готова.
Он садится и полностью стягивает с меня простыню. Раздвигает мне ноги и откровенно разглядывает меня, а желание в его глазах все растет.
– Хочу запомнить тебя всю, чтобы твой образ впечатался мне в мозг и не оставлял меня круглые сутки.
– А это не будет тебя отвлекать? – поддразниваю его я, но не пытаюсь скрыться от его глаз. Думаю, мое тело уже не может обходиться без его восхищения. После двенадцати часов наедине с голым Эштоном я разучилась стесняться.
Поглаживая мне бедра своими большими ладонями, он шепчет:
– В этом вся суть, Ирландка.
– Ноги тоже отвлекают? – с игривой улыбкой спрашиваю я, поднимаю ногу и касаюсь большим пальцем его подбородка.
Он хватает мою ногу, лукаво улыбается, сжимает и проводит языком по ступне. Зажимаю рот ладонями, чтобы не рассмеяться, и пытаюсь вырваться, но куда там! Он такой сильный.
На мое счастье, он прекращает эту пытку, снова ложится рядом и убирает с моего лба волосы. А я провожу пальцем по его спине и ниже – туда, где навсегда впечатано мое имя.
– Скажи, почему ты зовешь меня Ирландкой.
– Скажу, но сначала ответь мне на вопрос. – Он многозначительно поднимает бровь.
– Какой же ты упертый! – с тяжелым вздохом говорю я. Поскольку я лежу голая в постели с мужчиной, думаю, я сумею выудить из него правду. Надув губы, чтобы скрыть усмешку, тихо соглашаюсь: – Ладно. Может, я тебя и хочу.
– Может? – переспрашивает он с ухмылкой. – Сама же домогалась: подошла, практически сорвала с меня тогу и во всеуслышание заявила: «Поцелуй меня, я – ирландка!»
Я ахаю и прикрываю рот ладонью. Эти слова открыли какую-то дверцу в моей памяти: перед глазами всплывает удивленное лицо Эштона в тот момент, а потом словно вижу, как он меня целует. Мой первый в жизни настоящий поцелуй.
– Боже праведный, так все и было. – У меня горят щеки, а Эштон от души веселится.
– А потом ты просто развернулась и пошла себе танцевать, будто ничего и не было. – Глаза у него теплеют от воспоминания. – Я хотел оставить тебя в покое, но после такого… – Он нежно гладит мне нижнюю губу большим пальцем. – Как я мог допустить, чтобы кто-нибудь еще касался этих губ.
Провожу пальцем по его ключице. Вынуждена признать, что начала все это именно я. Вырвавшийся из меня на волю зверь с самого начала точно знал, что мне нужно, задолго до того, пока я во всем сама разобралась.
Эштон берет мою ладонь в свою, поочередно целует все пальцы и смотрит на меня пристальным взглядом:
– Значит, ты понимаешь, почему я целую неделю копался в пыльных коробках у тренера на чердаке?
Душу мою наполняет тепло. Какой же он трогательный! Если честно, я не знаю на все сто, почему он это сделал, разве что хотел доставить мне радость. Но я точно знаю, что это значило для меня, ведь я тогда совершенно запуталась в своих чувствах.