Мне так хочется наклониться. И тогда надо будет. просто чуть сдвинуться, и мой рот прижмется к его рту.
– Три недели назад отец позвонил мне и сказал, чтобы я сделал Дане предложение. В результате моих ухаживаний отец получил большую часть бизнеса ее отца. И решил, что после свадьбы получит и все остальное. Я отказался. На следующий день мне позвонили из клиники и спросили, когда я собираюсь перевести мать в дом престарелых в Филадельфии. Не успел я положить трубку, как пришло электронное письмо от отца с десятком жутких отзывов об этом заведении. В том числе случай сексуального домогательства, который отклонили в суде. Так что грязный извращенец по– прежнему на свободе и в полной боевой готовности. – Чувствую, как грудь Эштона снова вздымается и опускается от тяжкого вздоха. – Выбора у меня не было. Когда через две недели, сразу после соревнований, он вручил мне кольцо, я предложил Дане выйти за меня замуж. Сказал ей, что она любовь всей моей жизни. Я не мог рисковать и услышать от нее отказ. Я собирался уговорить ее на длительную помолвку, пока не закончу юридический факультет. Мне надо было продержаться, пока мама не умрет, и потом помолвку разорвать. – Понимаю по его голосу, что он сам себя за это презирает. И ненавидит.
Пытаюсь осмыслить всю эту чудовищную ситуацию, и не могу. Ничего не понимаю. Ну как отец может так ненавидеть своего собственного ребенка? Как можно получать удовольствие от того, что полностью контролируешь жизнь своего сына? Нет, отец Эштона просто псих. От одной мысли, как искусно такая дикая жестокость прячется под элегантным костюмом, скрывается за успешной карьерой, у меня все переворачивается внутри. Меня не волнует, что за демоны таятся в прошлом отца Эштона и почему он стал таким. Все равно я никогда не смогу понять, как этот человек мог такое сотворить.
Чуть отстраняюсь от Эштона, чтобы увидеть его лицо, и вижу, как по его щекам катятся слезинки. Вглядываюсь в его черты, а он не отводит глаз от моих губ.
– Когда той ночью ты пришла ко мне в комнату и… – Он сглатывает и хмурится. – Я хотел рассказать тебе. Я должен был сказать тебе до того, как мы… – Эштон морщится, словно от боли. – Мне так жаль. Я ведь знал: все кончится тем, что я тебя обижу, и позволил этому случиться.
Больше не дам ему так мучить себя из-за той ночи.
– Эштон, я ни о чем не жалею, – совершенно искренне отвечаю я и улыбаюсь, чтобы его подбодрить. Если есть ошибка, о которой я никогда в жизни не пожалею, так это Эштон Хенли. – Ну и что теперь? – Собираюсь с духом и спрашиваю: – Что случилось с Даной?
– Она кричала и рыдала. А потом сказала: если я дам слово, что такое больше не повторится, она меня простит.
Все внутри обрывается. Эштон все еще помолвлен. И его отец полностью его контролирует. Мне нельзя здесь находиться, сидеть вот так у него на коленях. Зажмурившись, чтобы скрыться от жестокой реальности, вздыхаю:
– Ясно.
Эштон шепчет, стараясь сдержать эмоции:
– Ирландка, посмотри на меня.
Сквозь пелену слез вижу его улыбку и в смятении хмурюсь. Приподняв мое лицо за подбородок, Эштон нежно меня целует. И хотя поцелуй невинный и быстрый, я не могу дышать. И совсем ничего не понимаю.
– Я сказал ей «нет», – шепчет он.
– Но… – Поворачиваюсь и смотрю на клинику, где лежит его мать. – Но ведь он тогда переведет ее отсюда в то ужасное место…
– Ирландка, теперь он ее не достанет. Неделю назад я сам перевел маму в другое место. – Эштон улыбается какой-то странной улыбкой – тут и радость, и облегчение, и растерянность. И тем больнее мне видеть слезы у него в глазах.
– Я не… Что ты хочешь сказать? – А сердце у меня замирает, а потом начинает трепыхаться в нетерпении. Понимаю: он намекает на что-то очень важное, но не понимаю, на что именно, и мне необходимо узнать это прямо сейчас.
– Эштон, объясни мне, что происходит.
Его лицо снова серьезно.
– Я порвал с Даной. Я понял, что рушится не только моя жизнь. – В его глазах мелькает боль от неприятных воспоминаний. – Я видел, какое у тебя было лицо, когда ты спускалась по лестнице и уходила из дома в тот день. Это меня раздавило. И осталось лишь одно: я пошел к тренеру. Он такой… Всегда завидовал Риган, что у нее такой отец. Ну вот, тренер раскупорил бутылочку «Хеннесси», а я рассказал ему все. – Его рассказ напоминает мне мою ночь признаний с Кейси и текилой. Забавно, что мы с Эштоном в тот день занимались одним и тем же примерно в одно и то же время… – Тренер настоял, чтобы я остался у них на пару дней, пока все не успокоится. Нетрудно догадаться, что в понедельник утром у меня разрывался телефон: отец требовал, чтобы я помирился с Даной, или он расправится с матерью. Я тянул время, наплел, что пытаюсь помириться. Тем временем мы с тренером принялись обзванивать его друзей – юристов, врачей, выпускников Принстона – чтобы найти способ вывести мать из-под юридической опеки отца и перевезти ее в какое-нибудь безопасное место. Поначалу ничего не складывалось. И я решил, что окончательно пропал. – Он лукаво улыбается. – Но через четыре дня на пороге дома тренера нарисовался доктор Штейнер.
У меня глаза лезут на лоб.
– Что? Как? – Через четыре дня… Значит, он прямо из Майами полетел в Нью-Джерси.
– По-видимому, он нашел адрес тренера, понимая, что таким образом найдет и меня.
Разумеется.
– Я… – Я вздыхаю, чувствуя себя бесконечно виноватой в том, что столько выболтала доктору Штейнеру о личной жизни Эштона. – Извини. Когда я была дома в Майами, я говорила с ним о тебе. Мне надо было все это кому-то высказать. И в голову не пришло, что он прилетит сюда. – Почему я об этом не подумала?
Эштон прикладывает мне палец к губам.
– Все в порядке. Правда. На самом деле именно он навел во всем порядок. – Эштон качает головой и смеется. – Твой доктор Штейнер – это нечто. Как же здорово он вытягивает информацию – тебя вроде как допрашивают, но так дружелюбно. Ни разу не видел, чтобы тренер с кем-нибудь так легко соглашался, как с этим Штейнером.
Не могу не засмеяться.
– Уж я-то тебя понимаю, как никто другой.
– За четыре часа, честное слово, Ирландка, всего за четыре часа этот тип разложил по полочкам всю мою прошлую жизнь и нынешнюю ситуацию. Потом позвонил своим коллегам. – Кивнув в сторону клиники, Эштон поясняет: – Директор этого интерната – его хороший знакомый. Он подготовил комнату. – Эштон грустно улыбается. – Говорят, ей недолго осталось. Может, год или два. В той клинике было круче, но сейчас для нее это уже не имеет значения, она не нуждается в дорогих лекарствах и лечении. Ее уже не вернешь. Я смирился с этим. Сейчас ей нужны только безопасность и комфорт. И покой.
Сказать, что я потрясена, значит ничего не сказать. Меня буквально взрывают эмоции – вулканическая смесь счастья, печали и обожания – обожания по отношению к моему безумному доктору, который непонятным образом вернул мне любимого человека. Слезы льются рекой, и я даже не пытаюсь их утирать, просто стараюсь во всем разобраться.
– А как тебе удалось перевезти маму? Как твой отец…
Хохот Эштона прерывает мой вопрос.
– Ирландка, это самая лучшая часть. – Он смахивает слезинку у себя с ресниц, и на миг его взгляд устремляется куда-то вдаль. – Поразительно, на что идут некоторые люди, когда понимают, что это может сойти им с рук. И еще более поразительно, на что они готовы, когда понимают, что это им с рук не сойдет. Шестнадцать лет отец безнаказанно надо мной издевался. Когда появился Штейнер, мы втроем с тренером отправились прямиком в офис к отцу, чтобы положить этому конец. В жизни так ничего не боялся. Но тот факт, что я теперь не один… – Голос у Эштона прерывается, а у меня словно в сердце что-то оборвалось.
Притягиваю его к себе, стискивая в объятиях изо всех сил. Я хочу услышать рассказ до конца. Мне это необходимо. Но в этот самый миг, чтобы осознать все, мне нужно просто прижать его к себе. Пусть я давно потеряла родителей, но у меня остались воспоминания о счастливом детстве, и мне легче пережить потерю. А у Эштона в памяти – лишь мрак и ненависть. И тяжелая обязанность защищать женщину, что даже не помнит мальчика, которого когда-то окутывала своей любовью.
– Мой отец – человек влиятельный. И не привык, чтобы ему диктовали, что делать. Поэтому, когда в кабинет без приглашения вошел Штейнер и сел в его личное кресло… – Эштон тихо хмыкает. – Прямо как в кино. Штейнер спокойно изложил факты – насилие, манипуляция, явный шантаж. Он не вникал в подробности, не ругался, не кричал, ничего такого. Просто недвусмысленно дал понять отцу, что он в курсе, и тренер тоже. А потом Штейнер положил на стол листок с адресом этого заведения и сказал, что палата подготовлена, и мы собираемся перевезти туда мать, и что оплачивать все счета будет по-прежнему он, и что мама останется в этом заведении, пока душа не оставит ее тело.
Представляю себе эту картину, и рот у меня открывается от изумления.
– И что было потом? Что он сказал?
Эштон чуть кривит губы.
– Сначала отец попытался запугать Штейнера разной юридической фигней, угрожал подать на него в суд и отозвать его лицензию. Штейнер улыбнулся. Улыбнулся и весьма образно обрисовал, что случится, если отец Даны узнает, почему разбито сердце его дочери, и что это будет намного хуже, чем просто лишиться важного клиента. А если учесть, что у меня сохранены электронные письма про тот дом престарелых, – свидетельство его злых намерения по отношению к жене, – то этого вполне хватит, чтобы разрушить светлый образ, который отец создавал годами. А еще Штейнер сказал, что, возможно, все это заинтересует его друга-адвоката, который выиграл не одно дело и готов взяться за это бесплатно. Штейнер назвал его фамилию, и отец побледнел. Как выяснилось, в Нью-Йорке есть юристы и покруче Дэвида Хенли.
После паузы он продолжает:
– Потом мы ушли. Я просто повернулся спиной к отцу и вышел. С того дня я ни разу его не видел.
– И он… – Оборачиваюсь и смотрю на клинику. – Он сделал так, как велел Штейнер? Вот так просто?