Эштон чуть морщится.
– Не совсем… Перевод состоялся. Через два дня маму забрали и перевезли сюда. А через четыре дня курьер принес документы и письмо о намерениях. Отец передает мне права опеки. Теперь я отвечаю за благосостояние матери и ее финансы. Помнишь, я говорил тебе, что она была моделью?
Я киваю, а он продолжает:
– У нее было полно собственных денег. Когда она узнала про болезнь, она позаботилась о том, чтобы обеспечить свое лечение. Она с самого начала сама за все платила. Просто деньги были в его кармане.
– Значит, он тебя просто так… отпустит?
Эштон медленно кивает.
– С условием, что я обязуюсь не разглашать наши с ним… отношения. Начиная с детства и заканчивая историей с Даной. Всё. Я подписываю договор о неразглашении, и он гарантирует, что я его больше не увижу и ничего о нем не услышу.
Увидев на моем лице немой вопрос, Эштон отвечает:
– Я подпишу этот договор. Мне все равно. Все это в прошлом. А сейчас меня заботит совсем другое. – Эштон прижимает меня еще теснее. – Я совершил столько ошибок, столько тебя обманывал и так тебя обидел, что даже не знаю, как все это поправить. Но… Может, мы попробуем, – он сжимает челюсти, – как-нибудь все это забыть и начнем сначала?
Неужели это на самом деле происходит? Я сижу здесь с Эштоном – и это единственное, чего я хочу, – и наконец все это, может быть, правильно.
Почти.
– Нет, – еле слышно шепчу я.
Вижу, как Эштон напрягся, и в глазах его стоят слезы.
– Ирландка, я сделаю все. Все что угодно.
Опускаю руку и нащупываю у него на запястье этот ужасный ремень.
Мне не надо ничего говорить – он понимает меня без слов. Закатывает рукав куртки, обнажая вещественное напоминание о страшном прошлом, и молча смотрит на браслет.
– Отец выбросил ремень в ту ночь. Наверное, хотел избавиться от кровавой улики. Но я нашел его в мусорном баке и прятал у себя в комнате годами. В тот день, когда я замаскировал свои шрамы под татуировками, я сделал наручник из куска ремня. Чтобы он постоянно напоминал мне о том, что ради матери я должен держаться. – Взглянув на окно третьего этажа, где лежит его мать, он грустно улыбается. Сердце у меня ликует, когда я вижу, как он ловко расстегивает браслет. Спустив меня с колен, он отходит на несколько шагов и, собрав всю свою силу, закидывает последнее свидетельство власти отца над собой в гущу деревьев.
Поворачивается ко мне лицом, я вижу в его прекрасных карих глазах мольбу и желание – и у меня подкашиваются колени.
Подхожу к нему, прижимаю ладонь к его сердцу и закрываю глаза, чтобы запомнить этот момент.
Момент, когда я делаю выбор только ради себя.
И этот выбор правильный, потому что он правильный именно для меня.
Не могу сдержать улыбку и хочу высказать свое последнее условие…
Эштон никогда не отличался терпением. Заметив мою улыбку, он принимает ее за согласие. Его рот тут же накрывает мой, и он целует меня с такой страстью, что у меня подкашиваются колени и чуть не разрывается сердце.
Умудряюсь отстраниться.
– Подожди! Еще две вещи.
Тяжело дыша, он хмурит брови и недоуменно смотрит мне в лицо.
– Что еще? Хочешь, чтобы я и все остальное снял? – Приподняв бровь, он добавляет: – С удовольствием, Ирландка, только сначала предлагаю переместиться в более теплое место. На самом деле я на этом настаиваю.
Качаю головой и шепчу:
– Я хочу, чтобы тебе помогли. Тебе нужно с кем-нибудь поговорить обо всем этом. И во всем разобраться.
Эштон мрачно ухмыляется.
– Можешь не беспокоиться. Я уже попался в мягкие лапы доктора Штейнера. У меня такое ощущение, что теперь я займу твое еженедельное время приема: по субботам в десять утра.
На меня накатывает неимоверное облегчение. Если я могу кому-то доверить благополучие Эштона, так это доктору Штейнеру.
– Хорошо.
Он ласково чмокает меня в губы и шепотом спрашивает:
– А второе условие какое?
– Ты говорил, что хочешь все забыть. Но… я не хочу, чтобы ты забывал то, что было между нами. Никогда.
Эштон улыбается самой нежной улыбкой.
– Ирландка, единственное, что я не смогу забыть, так это каждую секунду, проведенную с тобой.
Эпилог
– Знаешь, а я почти целый годе не ела чизкейк, – бормочу я, лениво вожу вилкой по тарелке и смотрю с веранды, как над Майами-Бич клонится к закату июньское солнце. – Похоже, я его больше не люблю.
– Тогда я съем, – отвечает Кейси, которая чуть ли не облизала свою тарелку. – Или Шторм. У нее такая прожорливая малышка, что кормящая мамаша в день уничтожает тысяч пятьдесят калорий.
Похоже, крошка Эмили услышала волшебное слово, и на кухне тотчас раздаются голодные вопли. Опять. Эмили родилась в начале января, и как только ее приложили к груди, там она и осталась. Шторм достается по полной программе, но она переносит все с удивительным терпением и любовью.
С тех пор как я вернулась, Шторм стало чуть полегче. Эмили даже разрешает мне кормить ее из бутылочки. Шторм зовет меня своей палочкой-выручалочкой.
В конце концов я решила остаться в Принстоне до конца года и даже умудрилась вытянуть все предметы на твердую B. По иронии судьбы, лучше всего у меня дела обстоят по английской литературе, хотя для меня это был самый трудный курс.
Разумеется, в моем выборе остаться решающую роль сыграл Эштон. Как только все улеглось и не осталось места для лжи, жизнь превратилась в цепочку решений – маленьких, больших, простых, сложных – и принимать их должна только я. Для себя.
Начала с самого простого. Где я могу видеть Эштона как можно чаще – это очевидно. Ему осталось меньше года до окончания университета, и он решил доучиться, невзирая на то, по какой причине он туда поступал. Кроме того, как капитан команды он чувствовал ответственность перед командой за весенний сезон.
Со временем Коннор, Эштон и я помирились. Коннор скоро понял, что я для его лучшего друга не просто очередная девица на одну ночь. Он начал ухаживать за Джулией – той самой блондинкой, которая оказывала ему знаки внимания в клубе «Тайгер Инн». Как-то раз мы даже провели вечер вчетвером. Сначала была какая-то неловкость, но потом все сгладилось. Время от времени Коннор бросает на меня взгляды, и я понимаю, что его чувства ко мне еще не остыли. Надеюсь, со временем он все же поймет, что мы не подходим друг другу.
В начале весеннего семестра Эштон вернулся в дом Коннора. Я часто у него задерживалась. Поначалу смущалась, но Эштон быстро заставил меня забыть о своем смущении и обо всем на свете, кроме него.
Труднее всего было решить, оставаться мне в Принстоне дальше или нет. Я отправила заявление на перевод в Майами, и, как и следовало ожидать, меня приняли. Больше в Нью-Джерси меня не держало ничего, кроме Эштона. Ведь у него в Нью– Джерси была мать, и отец Риган предложил ему место помощника тренера. А я все никак не могла решить, возвращаться ли мне в Майами.
Однажды ночью, когда я лежала в постели и водила пальцем по кельтскому символу, Эштон сказал мне: если я решу вернуться, он поедет со мной. Он даже начал подыскивать с помощью Штейнера подходящую клинику. Роберт заверил его, что он всегда может рассчитывать на место помощника тренера.
И внезапно трудное решение стало очень легким. И я поняла, что оно правильное.
Я хотела вернуться домой.
И хотела вернуться вместе с Эштоном.
Раздвижная дверь за спиной открывается, и две сильные руки обнимают меня за плечи.
– Ты не говорила, что в Майами такое пекло, – говорит мой роскошный мужчина, наклоняется и отправляет в рот кусок торта с моей вилки, после чего целует меня в губы. На лоб мне капают капли пота, и я ойкаю.
Перевожу взгляд на мокрую от пота грудь Эштона. С тех пор, как мы сюда приехали, Эштон по вечерам бегает трусцой без футболки, в результате чего по ночам я не могу совладать со своими гормонами.
– Смотри, она к этому привыкнет, – раздается за спиной голос Трента, и он выходит на веранду, тоже потный и без футболки, с полотенцем на шее. Трент старше Эштона на восемь лет, но такое ощущение, что они ровесники и прекрасно ладят. Пока еще не решила, на какой возраст они тянут.
– Это что за конгресс потных мужчин? – Прикрыв малышку у груди пеленкой, к нам присоединяется Шторм, а вслед за ней и Бен, третий потный красавчик без футболки. И на веранде снова шумно и людно.
– Однако ты, Принстон, шустрый малый, – говорит Бен, хлопая ладонью по ладони Эштона.
Услышав прозвище Эштона, не могу сдержать улыбки. Здесь его сразу все полюбили. В том числе одна компания гуляющих по берегу дамочек. Они поняли: если в определенное время вечером прогуливаться рядом с нашим домом, то увидишь на веранде спортивных полуодетых мужчин. Ну а с тем, что там еще сидят Кейси, Шторм и я, приходится мириться…
– Привет! – Кейси с преувеличенным энтузиазмом машет дамочкам, явно наслаждаясь тем, что на ее мужчину все заглядываются. Она кивает на Трента. – Пятьсот баксов на два часа! – Махнув в сторону Эштона, добавляет: – А этот молодчик – семьсот пятьдесят. Если бы вы слышали, как кричит по ночам моя сестрица!..
– Кейси! – возмущаюсь я, но уже слишком поздно. Все хохочут, а я сгораю со стыда. Эштон наклоняется и целует меня в шею, как будто это спасет меня от неловкости. Несмотря на то, что я сексуально раскрепостилась, если можно так сказать, все равно предпочитаю не распространяться о настолько личном. Эштон уважает мое мнение и не дразнит меня вместе с остальными. Но порой тоже не может сдержаться и подыгрывает всей компании. После вечеринки по поводу моего возвращения, где было выпито немало джелло, а также благодаря тонким стенам, компромата у них предостаточно.
– А как же я? Мадам Кейси, неужели я ничего не стою? – Бен театрально воздевает руки к небу и делает оскорбленный вид.
– Да я сама им пять сотен приплачу, если ты хотя бы на один вечер оставишь меня в покое, – стонет Кейси и тут же подмигивает.