Старушка же вернулась в комнату и сказала раскормленному пестрому коту, который глядел на хозяйку прищуренными зелеными глазами:
– Игнат не на такую напал. Этот Игнат жулик, в Москве все жулики. Я мою коллекцию только иностранцу продам за их настоящие деньги, понял?
Кот, очевидно, понял, потому что ничего не сказал. А молчание – знак согласия.
На улице снег больше не падал. Солнышко показалось. Погода стояла удачная, и Аллу потянуло… Нет, Алла заранее знала, что ее туда потянет. Зачем? Разве издалека взглянуть, что за жена у Эдуарда. Алла добралась до Поля Свободы, номер дома она знала – четыре.
Вот он, номер четыре. Вышла из него женщина. Сколько ей? Никак не меньше пятидесяти. Нет, не она. Алла вроде небрежно прогуливалась по другой стороне улицы. На языке разведчиков это называется – вести наружное наблюдение. Алла вела. Вот мужчина открыл дверь, придержал, потому что вез сумку на колесиках, втолкнул ее внутрь и исчез в доме вместе с сумкой. Кто-то входил, выходил. Алла, хоть прежде и решила ждать до победного, намеревалась уже уйти, ноги стали подмерзать, как вдруг из дому показалась женщина – стройная, в спортивной куртке и спортивной же вязаной шапочке. Она вела за руку девочку лет семи, не больше, улыбалась ей, и при улыбке на лице жены Эдуарда – Алла не сомневалась, что это именно так, – на лице появлялись веселые ямочки. Первый Аллин муж называл подобные ямочки «сексуальным сигналом». Алла вынуждена была признать, что ее соперница – женщина классная. Но вот то, что у Эдуарда имеется дочь, – явилось для Аллы ударом. Жену можно бросить, не проблема, а дочь оставить – это уже вопрос вопросов. Сам Эдуард про дочь не говорил никогда – прохвост, подумала Алла. А может, и не прохвост, а наоборот – не хотел ее расстраивать.
Жена оставила девочку во дворе поиграть, подышать свежим воздухом, а сама ушла куда-то быстрым шагом, наверное, за покупками, потому что в руке у нее был пластиковый пакет с нарисованными па нем яркими рыбами.
Алла пересекла улицу и во дворе осторожно приблизилась к девочке, которая рисовала по снегу прутиком.
– Здравствуй. Тебя как звать?
– Мама не разрешает мне разговаривать с незнакомыми! – ответила девочка. – Вы можете меня похитить, а потом требовать выкуп. Звать меня Катя.
– Я не буду тебя похищать, честное слово. Я с твоим папой знакома, его зовут Эдуардом.
– От того, что вы знакомы с папой, – по-взрослому продолжал ребенок, – еще не значит, что я стану с вами знакомиться. Папа охраняет в Москве важный государственный объект. Какой – не скажу, это большой секрет.
– А мама? – тихо спросила Алла.
– Вам-то какое дело? – Девочка была отлично проинструктирована. – Вы хотите все разузнать, чтобы потом обчистить нашу квартиру?
– Разве я похожа на разбойницу? – улыбнулась Алла.
– Похожа! – кивнула Катя. – Вы все на лицо симпатичные, но это обман. Мама ушла купить муку, у нас мука кончилась. Если вы сейчас же не уйдете – я вызову милицию, и вас скрутят! А мама у меня тоже очень сильная – она кандидат в мастера спорта по восточным единоборствам. Она вам как даст ногой!
Алла полезла в сумку:
– Конфету хочешь?
– Нет! – твердо отказалась Катя. – Конфета, может, отравленная!
– Всего тебе хорошего, Катя! – Алла повернулась и пошла прочь.
Настроение у Аллы стало подавленным. Надо же – дочь, что за невезуха! И дочка умненькая. Красивенькая. Внешне, как говорится, вылитый отец. Во всем виноват проклятый Вострохвостов, именно он! Вот такой неожиданный поворот приняли Аллины мысли: не придумал бы он эту поездку в Калугу, жила бы она себе спокойно и счастливо. Все! Она завязывает с проклятыми марками. Точка и восклицательный знак!
Так впрямую и рубанула Вострохвостову, ошеломив его по понятной причине – он терял небольшой, но постоянный доход. Так и Эдуарду объявила:
– Про марки забудь, видеть их больше не хочу! Пусть лежат себе в шкафу, как лежали сто лет, есть не просят. Мы уже не партнеры по бизнесу. Ты меня перестанешь любить?
– Нет! – четко произнес Эдуард. – С тобой в постели я как в невесомости, при чем тут марки?
– Как в невесомости – это хорошо?
– В космосе – не знаю, не был. А на земле – очень хорошо, отлично!
– Я твою дочь видела… – Алла не умела ничего таить в себе.
– Мировая дочь, верно? – широко улыбнулся Эдуард.
– Мировая! – согласилась Алла.
Эдуард поднял ее на руки:
– Выбрось из головы и думай только про меня, лады, и с песнями?
– Лады! – ответила Алла и снова стала счастливой. – И с песнями!
Жизнь пошла привычная, хорошая жизнь. Однажды Алла прогуляла Фому, вернулась с ним домой, вытерла ему лапы, – Фома был приучен к подобной процедуре, сопротивления не оказывал, одну за другой послушно поднимал все четыре мохнатых лапы, – как вдруг Фома задрал кверху морду и завыл. Протяжно завыл, отчаянно.
У Аллы сдавило сердце: предчувствуя недоброе, она обняла собаку, прижалась к ней:
– Что ты, Фомушка, ну перестань, родной, пожалуйста!
Но эрдель по-прежнему выл, больше того, из его коричневых глаз текли слезы.
Зазвонил телефон. Алла с ужасом глядела на аппарат, который звонил, не унимался. Алла с опаской сняла трубку и услышала то, что боялась услышать. На фирму, где работал Эдуард, был вооруженный налет, и Эдуарда убили. Алла, выронив трубку, опустилась на пол рядом с псом, который все еще изливал свое собачье горе.
Алла осталась жить вдвоем с Фомой. На похоронах, конечно, была. Держалась в сторонке. Народу пришло порядочно. Алла видела издалека жену, теперь уже вдову Эдуарда, и его дочку Катю. Алла подождала, чтобы с кладбища все ушли, все до единого, подошла к холму с лежащими на нем цветами и положила свой один цветок – белую розу. Эдуард если приносил ей цветы, то всегда приносил только один, любил, чтобы тот красовался в вазе в гордом одиночестве.
Смысла в дальнейшей жизни Алла не видела, разве в памяти об Эдуарде и дружбе с эрделем Фомой. Но жизнь, она ведь непредсказуема, и это хорошо. Ведь если бы люди заранее знали, что с ними случится завтра или послезавтра, то помнили бы только о будущих несчастьях, ведь нельзя прожить только на ковровой дорожке, каждому суждено оступаться и падать, и страдать.
И вот однажды опять зазвонил телефон, который Алла невзлюбила и хотела поменять аппарат, но новый стоил дорого, а с деньгами у Аллы было туго.
Алла подошла к телефону.
– Госпожа Алла Владленовна, это вас беспокоит Пологов Андрей Викторович. – Выговор был с отчетливым иностранным акцентом. – Я приехал из Люксембурга и хотел бы с вами встретиться.
– Спасибо! – резко ответила Алла. – Но именно с Люксембургом я уж никак не желаю встречаться!
– Но я прилетел специально для встречи с вами!
– Боже мой! – воскликнула Алла. – Что, вам больше делать нечего?
– Я не прошу вас приглашать меня к себе, но, если вы выберете время, мы вполне могли бы увидеться в холле гостиницы «Палас». Это угол Тверской и Большой Грузинской. Вход с Грузинской. Я вас, разумеется, встречу.
– Хорошо! – сдалась Алла. – Если вы на самом деле специально приехали. Только одно условие – вы ни разу не произнесете слово «Люксембург».
Пологов ждал Аллу у входа в отель – несмотря на холод, по-западному, без головного убора. Его черное кашемировое пальто и белый шарф хорошо гармонировали с волосами – редкими, но аккуратно подстриженными, тоже черными с белым. Выглядел Пологов лет на пятьдесят с небольшим хвостиком.
Аллу он встретил церемонным наклоном головы, а затем поцеловал ей руку:
– Рад вас поприветствовать!
– Что ж вы без шапки, – сказала Алла, – простынете! Быстро пошли внутрь!
Они заняли в баре угловой столик. Пологов заказал два коктейля. Алла оглядывалась по сторонам с явно недовольным видом:
– Вон здесь все какие разнаряженные, могли бы предупредить. Хотя у меня, все одно, ничего такого и нету, я здесь чувствую себя замарашкой!
Пологов глядел на Аллу с улыбкой:
– Интересная женщина всегда и во всем остается интересной!
Слова его звучали искренне, однако Алла продолжала беседу с иронией:
– Разве я интересная? Никогда об этом не знала!
– Ваш бывший супруг, давая мне телефон, отзывался о вас исключительно в превосходной степени.
– Неужто он? В жизни бы не догадалась! – Алла откровенно насмешничала, а Пологов изображал, что не замечает этого.
– Представьте, он. И он мне рассказывал…
– Про коллекцию марок! – перебила Алла. – При слове «марки» у вас глаза засветились, вон как ярко вспыхнули!
– Алла Владленовна, – Пологов отложил соломинку и отпил глоток коктейля прямо из бокала, – я страстный филателист! Немцы говорят – «Ich bin ein starker Briefmarkensammler». У вас в коллекции есть моя мечта…
– Консульская почта. Зеленая. Тысяча девятьсот двадцать второй год. Надпечатка тысяча двести германских марок на пятидесяти копейках. Так называемый полтинник, – выпалила Алла и поглядела на иностранного гостя свысока.
– Да!.. Да! – подтвердил Пологов. – Существует масса подделок, но ваш экземпляр имеет заверку, подтвержденную международным сертификатом. Оказывается, вы разбираетесь…
Алла вновь не дала договорить, что было не слишком вежливо, но ей сейчас было наплевать на вежливость:
– Коктейль допила, могу идти, как вас зовут, забыла?
– Андрей Викторович. Я вызову вам такси?
Алла поднялась:
– Общественный транспорт у нас пока еще ходит.
Пологов тоже поднялся:
– Я могу хотя бы взглянуть на этот шедевр?
– Об этом подумаю! – кивнула Алла. – Позвоните мне через пару-тройку дней!
– Но я в Москве только ради того, – взмолился Пологов, – чтобы увидеть…
– Меня вы уже увидели, Андрей Викторович, а марку тоже увидите, может быть… Кстати, она не продается. – И тут Алла позволила себе на прощание прочесть нотацию: – Искусство собирателя требует терпения, долгого терпения. Через пару-тройку дней! Извините, меня собака ждет! – Эти слова она произнесла уже в гардеробе, надевая зимнюю куртку.