Светка хотела сказать, что это и его подружка тоже, но вовремя прикусила язык.
— Ладно, — неохотно согласилась она. — Я все поняла.
Отключившись, она посмотрела на Агату и почувствовала, что жгучие слезы поползли у нее из глаз. Слезы были самые что ни на есть настоящие.
— Ну, так что? — спросила Агата. — Рассказывай, как это получилось.
— Можно подумать, ты не знаешь, как это получается! Но сейчас у меня… у меня ужасные проблемы. — Светка зажала нос пальцами и глухо всхлипнула.
— Ты беременна, у тебя проблемы, и ты поэтому решила расстроить мою свадьбу? — спросила Агата грозно. — Вполне в твоем духе.
— Да… — Светка оставила в покое нос и захныкала, прикрыв глаза ладонью. — Все так несправедливо: я жду ребенка, а свадьба у тебя!
— Ну вот, я так и знала! Ну что у тебя за характер? Ты во всем должна быть первой, и у тебя должно быть все самое лучшее. А папаша-то кто, Петухов? Кажется, я догадалась: он тебя бросил, когда узнал о ребенке.
— Нет! — испугалась Кареткина. Она представила, как Агата подстерегает ни в чем не повинного Петухова возле почтовых ящиков, прижимает к стенке и душит. Поэтому отчаянно помотала головой: — Это вовсе не он! Это… Это… Я не могу сказать.
И тут на Агату словно ушат холодной воды вылили.
— Это твой босс! — догадалась она. — Тот самый Глеб Аркадьевич, верно?
Кареткина положила на стол локти и упала вниз лицом, сотрясаясь от рыданий и лихорадочно соображая, что отвечать. Но отвечать не пришлось, потому что Агата окончательно и бесповоротно решила, что виновник обнаружен.
— Значит, вот почему он тебя уволил, — зловещим тоном протянула она.
По-хорошему, ей бы следовало пожалеть подругу, утешить ее. Ведь та сейчас действительно нуждалась в утешении! Но Светка так часто рыдала по поводу и без повода, что чувство жалости у Агаты как-то притупилось.
В этот момент официант принес для Светки горячий штрудель, обложенный тающим мороженым, и замер, держа тарелку на весу.
— Может быть, подать десерт позже? — тактично поинтересовался он.
Кареткина оторвала голову от стола и резко выпрямилась. Красные пятна на ее щеках сделались пунцовыми.
— Нет уж, давайте сюда тарелку, — звенящим голосом сказала она и постучала пальцем по столу: — Ставьте. И принесите мне еще мятного чаю.
— А мне кофе. — Агата чувствовала, что проглоченные пирожные обязательно нужно запить дополнительной порцией жидкости. Ее желудок плохо отреагировал на новость, которую сообщила подруга.
Между тем подруга, растрепанная и злая, посмотрела на Агату в упор и заявила:
— Пока что я не готова говорить об отце моего ребенка. Но обещаю, что в самое ближайшее время мы с тобой к этому вернемся. А пока я позвала тебя просто… просто, чтобы с тобой поделиться.
— Да уж, поделилась так поделилась. Лучше бы ты мне сразу выложила, что там произошло между тобой и этим… Глебом Аркадьевичем. Хотя догадаться нетрудно. И да, кстати, по закону он не имел права тебя увольнять. Так что, считай, прежняя работа у тебя в кармане.
— Да не нужна мне эта работа, — заявила раздосадованная Кареткина. — Я уже устроилась на другую. В государственный фонд поддержки детства и старости. Там зарплата лучше и социалка такая, что Шагарину и не снилась. И вообще забудь о моем боссе, поняла?
— Да все я поняла… Какой у тебя срок?
— Семь недель. — Кареткина потупилась, ковыряя штрудель вилкой. — Я, разумеется, скажу тебе, кто отец ребенка, но… Мне нужно немного времени. Позже ты поймешь почему.
— Господи, да и черт с ним, с этим типом, — встрепенулась Агата. — У тебя появится малыш! Крошечный мальчик или крошечная девочка… Ведь это гораздо, гораздо лучше, чем свадьба! Перестань мне завидовать и наслаждайся тем, что подарила тебе судьба.
— Агата, — Кареткина торжественно положила свою руку на руку подруги, — говорю тебе как на духу: я тебе совсем не завидую.
По ее губам скользнула быстрая змеиная улыбка. Агата ничего не заметила.
— Но все же начала ты с того, что мне не стоит выходить замуж, а не с потрясающей новости о ребенке, — напомнила она.
— Я плохо сплю в последнее время. Думаю обо всем на свете… — Кареткина не знала, как выкрутиться. — И мне кажется, что такой девушке, как ты, Роман просто не подходит. Он человек совершенно другого склада. Ты творческая, активная, и уж если ты решила быть счастливой, тебе подавай все счастье целиком. А Роман очень земной, очень предсказуемый…
— Приземленный, ты хочешь сказать. — Агата нахмурилась. — Но пойми ты: Роман — моя синица в руках. Устала я гоняться за мифическими журавлями. Нет, я выйду замуж, и точка. И можешь меня не отговаривать.
Судя по физиономии Кареткиной, ей стоило большого труда с этим согласиться и не отговаривать. Тем не менее она превозмогла себя и тему свадьбы закрыла.
Подруги еще немного поговорили о том о сем и расстались, недовольные друг другом.
Выбравшись на улицу, Агата остановилась возле высокой металлической урны, где кучковались курильщики, достала мобильный и позвонила в больницу, чтобы узнать последние новости. Ей сообщили, что Раиса Тихоновна Нефедова все еще в тяжелом состоянии и поговорить с ней никак нельзя. Агата окончательно пала духом. Мысль о том, что с ее мамой связана какая-то тайна, не давала успокоиться. А уж то, что она может спасти живую душу и не спасает… То есть ничего не делает, совсем ничего! Эта мысль ее просто убивала.
Агата села в машину, положила руки на руль и некоторое время неподвижно смотрела перед собой. Ничего не оставалось, как ехать в отчий дом. Туда, где она выросла. «Что ж, — подумала она, — визит не из приятных, но другого выхода, похоже, нет. По крайней мере, я не смогу себя упрекнуть в том, что сидела сложа руки».
Глеб позвонил матери по телефону, но та не ответила. Ничего удивительного: они договаривались, что он приедет только вечером. Однако днем ему пришлось отменить большое совещание, и он решил, что вполне может воспользоваться свободным временем, чтобы рассказать матери о свадьбе.
Вернее, он уже ей все рассказал, но только по телефону. Она же жаждала посидеть с ним рядышком и поговорить по душам. Как он мог ей отказать? Несмотря на то что мать много лет сильно пила и за свою жизнь успела наделать множество ошибок, Глеб все равно очень ее любил. И она его любила.
Именно ему она дала ключи от своей квартиры и разрешила приходить в любое время дня и ночи, даже в ее отсутствие. Хотя он появлялся не так уж часто, на холодильнике всегда висела записка: «Глебка, попробуй блинчики, не забудь полить их малиновым джемом». Или: «Сырники обязательно разогрей в микроволновке, их надо есть горячими». Она каждый день готовила что-нибудь вкусненькое, даже если сын не заходил неделями.
А вот Кристинка мать так и не простила. Сестренка была младше и не помнила хорошего, только плохое. «Как ты можешь вести себя с ней, будто ничего не случилось? — поражалась она. — Я на нее смотреть спокойно не могу: слишком хорошо помню, как она валялась пьяная на полу или гонялась за нами по квартире, бросаясь тапками, чашками, стульями… У меня на голове три шрама! Я готова с ней общаться, но в разумных пределах, без фанатизма».
Вдобавок ко всему Глеб чувствовал себя перед матерью виноватым. Ведь это именно он, и никто иной, сделал так, что много лет назад их семья развалилась, как домик из песка. Именно он в свои двенадцать лет стал детонатором взрыва, изменившего вселенную. Пожалуй, отец так и тянул бы свою лямку, и мать, уверившись в том, что он никуда от нее не денется, перестала бы прикладываться к бутылке.
«И все были бы несчастливы», — шепнуло подсознание. Этот голос из подсознания Глеб считал врагом номер один. Зачастую подсознание советовало ему всякие глупости, но он никогда не шел у него на поводу.
Взбежав по ступенькам на второй этаж, Глеб привычно отпер оба замка, вошел в коридор, включил свет и сразу же понял, что мать дома, к тому же не одна — у нее гостья. И какая! Бабушкины туфли с лакированными бантиками он узнал сразу. Они стояли возле вешалки, пяточка к пяточке, послушно ожидая хозяйку. Вероятно, женщины болтали и телефонных звонков просто не услышали.
Глеб с изумлением смотрел на туфли: он понятия не имел, что его мать тайком встречается с бывшей свекровью. В тот же миг до него донеслись голоса. Судя по всему, женщины обосновались на кухне: кроме разговора, он уловил звон посуды и звук льющейся воды. Глеб уже хотел было заявить о своем присутствии, как вдруг услышал бабушкины слова, заставившие его замереть с открытым ртом:
— Нет, ну ты подумай, Инга! Такой золотой парень, мог ведь жениться на ком захочешь, а выбрал красивую, но хитрую девку. Она еще к тому же и бессердечная, вот что.
«Кто это хитрая и бессердечная девка? Дана?! — пронеслось в его голове. — Нет, не может быть, чтобы бабушка так думала!»
Однако бабушка именно так и думала, что и подтвердила немедленно, продолжив свою гневную тираду:
— И ладно бы, он влюбился до беспамятства! Так нет же, выбрал ту, что покрасивее, чтобы перед другими хвастаться. И все-таки сидит у него в голове эта зараза. Будто все у него должно быть идеальным. Чтобы и в работе он был первым, и чтобы если уж жена, то непременно царевна.
«А разве плохо, когда жена — красавица?! — изумился Глеб. — И почему это она считает, что я не влюбился?»
— Да, Клавдия Васильевна, вы кругом правы. Дана мне тоже не нравится. Но что я могу поделать, раз мой сын ее выбрал?
Глеб прокрался до самого конца коридора, остановился и весь превратился в одно большое ухо. Он подслушивал самозабвенно, как в детстве, когда каждая фраза взрослых становилась для него откровением, ради которого он готов был вытерпеть все, даже порку.
— Помню, Глеб в первый раз привел ее домой. И она так нос задирала, будто мы все должны были от восторга об пол хлопнуться. А когда поняла, что дело не выгорит, быстренько все переиграла и такой овечкой прикинулась, я прямо диву далась. И сразу стала вокруг Марго виться. Сообразила, что та в доме влияние имеет.