— А эти ее бабочки? — неожиданно вспомнила мать. — Лучше бы она коров выращивала.
— Гадость, — поддержала ее Клавдия Васильевна.
«Гадость?! — снова возмутился про себя Глеб. — Привозить на праздники тропических бабочек и устраивать сказочный живой салют — это гадость?! Да они что, с ума сошли, что ли?»
— Понятно, что все эти парусники и калиго живут лишь несколько недель… Но все равно их ужасно жалко, — продолжала мать.
— Еще я слышала: они на своей фирме из крыльев дохлых бабочек выкладывают картины, — подлила масла в огонь Клавдия Васильевна. — Чтоб добро не пропадало. Брр!
— А Глеб тебе рассказывал, как делал предложение?
Запел на огне чайник со свистком, и стало слышно, как по чашкам разливают воду. Глеб стоял и старался не дышать. Боялся переступить с ноги на ногу, чтобы не скрипнули ботинки. Если его обнаружат, он никогда в жизни не узнает, как мать и бабушка на самом деле относятся к его будущей жене.
— С предложением тоже история. — в голосе Клавдии Васильевны появилась горечь. — Он как младенец, честное слово. Говорит: все вышло будто по писаному! Еще бы не вышло, ведь Дана и тут постаралась.
— И все так ловко обставила, — согласилась мать. — Или она уезжает в другой город, или он делает ей предложение. Нет, конечно, иногда мужика надо подтолкнуть, я ничего не говорю… Но это если он полный тюфяк, а ты его до смерти любишь. Но тут какая любовь-то? Нет, не любит она нашего Глеба. Мать всегда чувствует такие вещи.
— Не знаю уж, чего Дана в него так вцепилась, — проворчала Клавдия Васильевна.
— Зато я знаю. — Мать тяжело вздохнула. — Она отбила его у лучшей подруги. Та до сих пор ей этого простить не может. Кстати, подруга очень и очень успешная девушка, живет в Швейцарии, занимается недвижимостью. Но и сейчас не против заполучить Глеба назад. Да ты ее наверняка помнишь — Наташка Пономарева.
— Наташку Пономареву помню, — согласилась Клавдия Васильевна. — Значит, ей назло? Вот тебе и на. А наш-то небось ничего и не понял.
— Да наверняка.
Из легких Глеба будто выкачали весь воздух. И это его собственные мать и бабка?! Да как они могут ТАК говорить о Дане?! О волшебной, милой, ласковой Дане, с которой он собирается связать навеки свою судьбу?
Экзекуторши между тем продолжали виртуальную казнь.
— Знаете, я в ее присутствии всегда чувствую себя неуютно. Она сразу дает понять, что она вся такая из себя воспитанная, вся такая из высшего общества… Короче, само совершенство.
— А мы вроде как второй сорт, — поддержала ее Клавдия Васильевна.
— Бедный мой мальчик… Детство я сама ему испортила, а теперь эта девица испоганит лучшие годы его жизни.
Глеб чувствовал себя так, словно побывал в кресле у дантиста, который сделал ему обезболивающий укольчик, и по какой-то странной случайности укольчик заморозил его целиком. Он не ощущал ни рук, ни ног и сомневался, что сможет ворочать языком. Однако стоять на месте больше не было никаких сил.
Он на цыпочках вернулся к двери, открыл ее и захлопнул с таким ожесточением, что едва не развалил дом. И тотчас крикнул:
— Мама! Мам, ты дома? — Собственный голос показался ему жалким.
До него донеслись сдавленные восклицания, потом послышался звук отодвигаемых стульев, и мать с бабушкой воздвиглись перед ним с лицами, на которых было написано откровенное изумление.
— Привет, Глебка! — воскликнула мать, раскрывая объятия. — Я тебя только к вечеру ждала!
— Я начальник, — ответил Глеб, переводя взгляд с одной заговорщицы на другую. — Могу уходить, когда захочу.
— А мы тут вот… чай пьем!
— Надо же! То-то я удивился, что это вдруг бабушка к тебе в гости пришла? А оказывается, на чай! Раньше-то она, мне кажется, не особо тебя визитами радовала…
— Ну как же? — вступила в бой Клавдия Васильевна, пожевав губами. — У нас, между прочим, кое-что общее имеется. Внук и сын жениться собрался. Нужно же это обсудить.
— А по-моему, обсуждать нечего, — с вызовом заявил Глеб. — Дана входит в нашу семью, и это достойнейшая девушка.
— Ты выбрал настоящую красавицу! — от души похвалила мать.
— Да! Такая рослая, такая… ух! — подхватила Клавдия Васильевна. — Волосы у нее потрясающие. И зубы очень хорошие.
Глеб с подозрением посмотрел на бабушку. Та стояла с невинным видом, сложив руки на животе.
— Глебка, да ты проходи, проходи! — спохватилась мать. — Что же мы в коридоре стоим? Ты голодный? У меня есть фаршированный перец.
Они потащили его на кухню, усадили на стул и в четыре руки принялись за ним ухаживать. Глеб сидел и кипел, как тот чайник, с которого убрали свисток, но забыли снять с огня. Обалденные запахи пробудили в нем зверский аппетит, но чувство справедливости не позволяло наброситься на еду.
— Так что вы тут обсуждали? — спросил он, отхлебнув компот из сухофруктов, который так любил в детстве.
Женщины переглянулись, словно спрашивали друг друга, успел ли Глеб что-нибудь услышать. И если успел, как теперь выкручиваться.
— Хм. Мы говорили о том, что у тебя скоро день рождения.
— Я уже сто раз повторял: не хочу его отмечать. Так что и говорить не о чем. Ну, а еще?
— Знаешь, Глебка, мы за тебя здорово переживаем, — сказала мать. — Нам очень важно знать, что ты влюбился без памяти и именно поэтому женишься. А не потому, что запланировал жениться в тридцать лет и просто выбрал самую достойную кандидатуру…
Она твердо посмотрела ему в глаза, и Глеб вдруг почувствовал такое сильное желание увильнуть от разговора, что даже удивился. Странно. Он ведь совершенно уверен в Дане, в том, что из них двоих получится — уже получилась! — идеальная пара. Почему же тогда трогать эту тему, все равно что нажимать на больной зуб?
— Я вот все думаю, — продолжила Клавдия Васильевна, подлив ему компот, — как это вы с Даной легко спелись? Все у вас просто да ясно. А ведь любовь — это смертная мука.
— Цитируешь какого-нибудь Шекспира?
— Какого-нибудь! Великий человек наверняка перевернулся в гробу, — проворчала бабушка.
Тридцать лет она преподавала в школе литературу и до сих пор время от времени впадала в учительский пафос.
— Ну а почему должно получаться нелегко? — вознегодовал Глеб.
— Когда влюбляешься по-настоящему, кровь твоя меняет электрический заряд, — ответила Клавдия Васильевна и, усевшись напротив внука, в упор посмотрела на него: — И ты искришь, как оголенный провод.
— Когда я узнала, что ты женишься, знаешь, о чем вспомнила? — встряла мать. — О том, что, когда вы с Даной начали встречаться, я долго-долго ни о чем не догадывалась. Месяца два ты крутил роман и по-хорошему должен был вести себя как помешанный.
— А я, значит, не искрил, — с горькой иронией заметил Глеб, — и поэтому нашей с Даной любви вы вынесли приговор.
— Ну, разубеди нас! — воскликнула мать.
— Докажи, что Дана не шла у тебя из головы после первой же встречи, — приказала Клавдия Васильевна.
«Не шла из головы после первой же встречи». Назойливый колокольчик звякнул раз, другой, и Глеб мгновенно вспомнил Агату. Ее невозможное красное платье, гневные глаза и губы, накрашенные ядовитой помадой. Даже хорошо, что она шарахнула его папкой по голове, иначе он глазел бы на нее как идиот. Он вспомнил, что говорил что-то такое обидное про Кареткину, кажется, даже передразнивал ее… Нечто из ряда вон выходящее. Что на него тогда нашло?
Мать и бабка, заметив, как изменилось лицо Глеба, снова переглянулись. До его прихода они были убеждены, что мальчика надо спасать, а сейчас вдруг одновременно засомневались в этом.
— Честно говоря, я не помню, шла или не шла Дана у меня из головы, — рассеянно ответил Глеб, поглядев на бабушку. — Мы познакомились на каком-то вечере… Наверное, не шла, раз мы стали встречаться. Слушайте, хватит разговоров. Если я хочу жениться на женщине, я делаю предложение. Не хотел бы — не сделал.
— Ладно, ладно, — поспешно согласилась мать. — Раз ты совершенно уверен…
— До свадьбы еще целый месяц. Надеюсь, вы не превратите этот месяц в душераздирающий бабский сериал? — У Глеба непонятно почему поднялось настроение.
Хотя это было странно после всего того, что он недавно услышал о своей невесте. Да ладно, бог с ними… В конце концов женщины всегда все драматизируют, им по штату положено.
Глеб съел четыре фаршированных перца, выпил через край тарелки сметанный соус, вытряхнул из стакана с остатками компота изюм и заявил, что ему пора бежать. Женщины немного покудахтали, но возражать не стали. Клавдия Васильевна крепко обняла внука, надела фартук и принялась мыть чашки. Мать отправилась провожать Глеба.
— Кстати, хорошо выглядишь, — сказал тот, поцеловав ее в щеку.
И это было правдой. Она немного поправилась, на щеках появился легкий румянец.
— Я же тебе говорила, что уже полгода не притрагиваюсь. А точнее, сто восемьдесят дней три часа и тридцать шесть минут.
Глеб покачал головой. Он не заметил, чтобы мать смотрела на часы.
— В тебя что, вживили часовой механизм?
— Что-то вроде того. Прости, если мы с бабушкой тебя расстроили, — вздохнула она. — Но это не со зла.
Она похлопала его по плечу, и Глеб вдруг понял, что в горле у него стоит комок. Он вышел из квартиры, сбежал вниз по лестинце, быстро дошел до машины и сел за руль. Оглянулся на дом, из которого только что вышел. Пятиэтажка, остро нуждающаяся в капитальном ремонте, обшарпанный фасад, балкончики с проржавевшими прутьями. В ту же секунду чувство вины вновь скрутило его, как приступ острой боли. Если бы не он, все могло быть иначе. Мать жила бы с ними в их общем доме. Отец по-прежнему царил бы в своем хирургическом отделении, спасая жизни, а дома по ночам шепотом воюя с подвыпившей женой. Верная медсестра Марго трудилась бы с ним бок о бок, и их роман все еще оставался бы на нелегальном положении.
Все рухнуло в ту самую ночь, о которой Глеб не забывал ни во сне, ни наяву. Отца тогда пригласили на благотворительный бал, куда нужно было прийти с семьей, и он рискнул взять с собой жену, которая обрадовалась возможности побыть на людях. Маленькая Кристинка осталась с няней, а Глеба нарядили в настоящий фрак и посадили в лимузин. Он был так рад, что отец с матерью помирились! Всю дорогу он с наслаждением смотрел в окно и горланил какие-то глупые песни.