— Конечно, она скрыла! Лена детей на дух не переносила. Уверена: она даже рада была, когда узнала, что не может родить. И конечно, ни о каких удочерениях и усыновлениях она даже слышать не хотела. Но Мирон в ультимативной форме заявил, что тогда он ее бросит. А поскольку мадам не желала расставаться с благами, которые Мирону были положены по закону, она заткнулась и вашу маму все-таки в дом приняла.
— Это трудно так сразу переварить, — сказала Агата и большими глотками выпила полчашки слегка остывшего чая.
— Ничего, переварите. Может, вам еще раз Лену потрясти? Приприте ее к стенке фактами. Впрочем, если она захочет отвертеться, скажет, что я из ума выжила. Она баба изворотливая.
— Но ведь за что-то дедушка ее любил? — робко спросила Агата.
— Ну… кто его знает? Мужчины — существа настолько странные, насколько это вообще возможно. О чем они думают, в редких случаях можно угадать, но вот что они чувствуют… Если бы у них имелись бортовые самописцы, при крушении очередной биографии мы бы узнали много интересного. Но мужчину, видите ли, можно только окольцевать и после вести наблюдения. Строить гипотезы, то да се… Но все это будет ненаучно. Так что любил ли Мирон Елену, науке неизвестно.
В этот момент в соседней комнате зазвонил телефон.
— Ох, простите, мне обязательно нужно ответить!
Людмила Семеновна вскочила и вихрем унеслась прочь, а Агата осталась сидеть на диване. Мысли путались в ее голове. Она перескакивала с одного на другое и, конечно, пыталась переосмыслить все, что происходило с ней в детстве. Ведь теперь, когда она узнала, что Елена Викторовна ей не родная, многое стало понятным.
«Она просто не любила мою маму, — думала Агата. — Это и есть объяснение». Не хотела, не любила… А когда приемная дочь погибла, осталась еще более нелюбимая и нежеланная внучка. «Почему после смерти деда она не сдала меня в детдом? Это было бы вполне в ее духе. Но нет — она оставила меня при себе. На общественное мнение ей всегда было наплевать, тогда в чем же причина?»
Людмила Семеновна не появлялась очень долго. Слишком долго, чтобы Агата не начала беспокоиться. В конце концов она встала и, постучав в приоткрытую дверь, заглянула.
Вдова архитектора сидела за огромным письменным столом, зажав телефонную трубку между плечом и ухом, и что-то лихорадочно строчила в большой тетради. Агата кашлянула, и та подпрыгнула так высоко, что едва не вылетела из кресла.
— Деточка! — воскликнула она удивленно. — Вы еще здесь? Мне кажется, я вас проводила до двери. Нет? Простите меня, простите. Но вы ведь знаете, где коридор? Просто сильно размахнитесь, и все само захлопнется.
Растерявшаяся Агата не была готова к такому повороту дела. Но настаивать на продолжении разговора, судя по всему, было бессмысленно.
— А можно мне будет позвонить, если вдруг…
— Разумеется! Я всегда отвечу на ваши вопросы, всегда.
Агата, будто лунатик, прошла в коридор, надела туфли и, как было велено, изо всех сил захлопнула за собой дверь. Дверь громыхнула на весь подъезд.
Итак, одна тайна разрешилась, но появилась другая.
— Не поднимайся, я как раз выхожу, захвачу твои документы с собой, — сказала Марго и, не дожидаясь ответа, положила трубку.
Глеб пожал плечами и остался в машине. Включил автомагнитолу и, наткнувшись на веселую песенку Ниагары, сделал звук погромче. Когда в поле его зрения появилась Марго, он дернулся было вылезти из машины, но она жестом показала, что подойдет сама. Открыла дверцу и скользнула на соседнее сиденье. В одной руке у нее была папка, в другой — термокружка с кофе.
— Вот, — сказала она, — твои документы. Ты бросил их на банкетку, а Кристинка завалила всяким хламом.
— Спасибо.
Глеб сидел и удивлялся, зачем Марго забралась в его машину, и тут она вдруг неожиданно потребовала:
— Глеб, послушай меня внимательно.
Он удивленно повернулся и встретился с ней взглядом. Она сидела, напряженно выпрямив спину, уголки губ опустились вниз.
— В чем дело? — спросил он. Сердце его екнуло. Может быть, отец болен?
— Я просто хочу тебя предупредить. — Она тяжело сглотнула. — Если ты отменишь свадьбу, тебе несдобровать.
— Отменю свадьбу? — Ошарашенный Глеб молча смотрел на нее. В ее глазах появилась странная смесь тоски и гнева.
— Я сживу тебя со свету, — пообещала Марго без всякого намека на улыбку. — Я рассорю тебя в отцом, с сестрой и даже с Клавдией Васильевной. Не волнуйся, у меня получится.
— С чего ты взяла, будто…
— Ты можешь обмануть кого угодно. Но не меня. — Марго сдвинула брови. — Я много лет люблю человека, который был несвободен. Я могу угадать мельчайшие оттенки настроения по дрожанию ресниц. Годами я вглядывалась в его лицо, пытаясь отыскать знаки, свидетельствующие о его намерениях. Я ловила каждое движение его бровей и губ, классифицировала оттенки голоса… Я эксперт по лжи. Пока ты болел, я наблюдала за тобой и за Даной. Мне многое стало ясно.
Раздосадованный и сбитый с толку, Глеб сердито пробормотал:
— Понятно. Ты ясновидящая.
Марго не обратила на его реплику никакого внимания.
— Если ты отменишь свою свадьбу, отодвинется и моя. А у меня нет никакого желания ждать еще бог знает сколько лет, пока вся дурь не выветрится из твоей башки. Так что имей в виду: или ты оставляешь все как есть, или готовься к войне.
— Я могу поговорить с отцом…
— Заткнись! — прикрикнула Марго железным тоном. — Я сама могу поговорить с твоим отцом. Дело не в том, кто с ним поговорит. Дело в том, что его переклинило на этой идее. Женить тебя, а потом уж жениться самому — он так решил. Никакие разговоры не помогут.
Глеб молчал и слушал, как стучит его сердце.
— В общем, я тебя предупредила, — обронила Марго, — или свадьба, или война.
Не попрощавшись, она выбралась из машины. Когда она захлопывала дверцу, Глеб успел увидеть выражение ее лица, и оно его по-настоящему испугало. Он проследил за тем, как она, отхлебнув кофе из термокружки, заводит свою машину и проезжает мимо, хладнокровная, как серийный убийца.
После обеда Глеб договорился встретиться с Даной. Он и так-то был не в лучшем настроении, а уж после того, как Марго выдвинула свой ультиматум, окончательно пал духом.
Он не знал, как вести себя с собственной невестой после того, что случилось в воскресенье. Он ничего не знал. Ему хотелось рассказать кому-нибудь о том, какую кашу он заварил. Возможно, если ему удастся выговориться, в голове прояснится и мудрое решение придет само собой. Глеб уже собирался позвонить матери, но понял, что только расстроит ее. Что, если вызвать Кристинку и вывалить все на нее? Однако советоваться на такую тему с женщиной, от которой накануне свадьбы сбежал жених, глупо. Нет, Кристинка сразу же ополчится против него. Так что сестра отпадает.
Может быть, бабушка? Она единственная, пожалуй, способна выслушать его и не впасть в истерику. Бабушка обойдется без кудахтанья и закатывания глаз. Он позвонил ей, долго слушал гудки, но в конце концов она все же ответила.
— Я сейчас в «У медведя Гоши», в двух кварталах от дома, кофеек пью, — сообщила Клавдия Васильевная немного хвастливым тоном.
— Что это еще за медведь? — опешил Глеб.
— Кофейня так называется, глупая ты голова. Прямо возле супермаркета она находится.
— Никуда не уходи, ясно? — велел Глеб, пристегиваясь ремнем безопасности. — Я сейчас приеду. И закажи мне чашку американо с лимоном.
— Погоди, я запишу, — проворчала Клавдия Васильевна. — У меня тут как раз блокнотик под рукой… Контролирую свои расходы.
— Если тебе нужны деньги… — начал Глеб.
— Мне нужен порядок в голове, а денег у меня достаточно, — отшила его та. — Продиктуй еще раз, чего тебе заказать.
— Американо с лимоном, — скороговоркой повторил Глеб.
Через десять минут он уже подходил к кафе. Возле входа стоял зазывала в шортах, футболке и с медвежьей головой из папье-маше на плечах. Голова была в два раза больше туловища и заваливалась на один бок.
— Заходи, добрый молодец, — сказал медведь пропитым голосом, — у нас сегодня бизнес-ланч со скидкой двадцать пять процентов!
— Практически осчастливил, — проворчал Глеб, взбегая по ступенькам.
Клавдия Васильевна помахала ему рукой. Она сидела за столиком возле окна, умиротворенная, подперев щеку кулачком, и Глебу вдруг стало страшно стыдно нарушать ее идиллию.
— Ну, привет, — улыбнулся он, целуя ее в щечку. — Кофе мне принесут?
— Я передала официанту все, как ты велел. — Клавдия Васильевна ткнула пальцем в свой блокнот.
Там было написано: «Американос Ли Моном». Глеб засмеялся:
— Тоже мне, учительша называется! Какой такой Ли Моном? Кофе с лимоном! Называется — «американо».
— Ну, ты так бы и сказал, — смутилась Клавдия Васильевна. — То-то я и думаю, почему имя у этого американоса китайское…
— Ба, мне нужно с тобой поговорить.
Пока он добирался, желание выложить все одним махом куда-то улетучилось. Глеб испытывал неловкость и не знал, как подступиться к разговору.
— Лучше скажи сразу, что тебя мучает, — разрешила Клавдия Васильевна, сложив руки перед собой. — И давай без своих подходцев. Учись говорить правду в глаза. Я тебе с детства это вдалбливаю.
Глеб сделал глубокий вдох, а потом одним духом выпалил:
— Я изменил Дане.
Клавдия Васильевна моргнула, после чего подняла чашку и отхлебнула глоточек кофе.
— Это у тебя, милый мой, предсвадебный психоз, — заявила она наконец. — Все мужчины старше двадцати накануне столь страшного для них события теряют разум. Или его остатки — у кого как.
— К сожалению, все гораздо хуже, чем ты можешь вообразить.
Клавдия Васильевна устроилась поудобнее на своем диванчике, всем своим видом показывая, что она готова слушать.
— Ну, давай, — приказала она. — С самого начала, с чувством, с толком, с расстановкой.
И тогда Глеб ей все рассказал. Сначала он говорил скупо, отводя глаза, но вот язык у него развязался, речь полилась без остановок, и в конце концов он стал захлебываться восклицательными знаками. А когда закончил, почувствовал себя обессиленным пловцом, выброшенным волнами на берег.