Еле дойдя, я рухнула обессилевшая в келье. Молитва, как последнее пристанище павших духом, ненадолго спасла. А что дальше? Опять все по кругу.
«Зачем я иду им помогать? – думала я. – Все ведь умирают… А молитва дарит облегчение, так, может?..»
Украдкой закралась мысль о ските. Он располагался в полудне ходьбы от монастыря. Стоял уединенно на пологом берегу озера в лесу одиноким сгорбившимся старцем. Почерневшие от времени бревна, скупое убранство и величавость природы вокруг – таким он мне запомнился.
Скорей туда! Прочь из сумасшедшего мира, в тихое уютное место, где никакая смерть не достанет, где только тишина леса и божьи пташки, что иногда ее прерывают…
Чтобы решиться на такой шаг, разрешения не надо, а чтобы его осуществить, оно-то как раз и требуется. Только вот даст ли его матушка? Но как же не даст?.. Она обязательно поймет меня, как всегда понимала до этого, и оценит мое стремление помочь всем молитвой. Я была в этом уверена. Настолько, что сообщила эту новость как бы мимоходом, впопыхах, будто и не новость это вовсе, а незначительное словцо, брошенное небрежно под ноги…
Мы встретились на улице. Я шла из кельи, матушка из храма.
– Досточтимая матушка Евдокия, прошу вашего благословения. Я решилась… Ухожу в скит. Не поймите неправильно…
– Что? – она прервала меня. – Сестра Агриппина, ты ли это?
Молчание. Я стояла с понурой головой, не в силах поднять взгляд.
– Иди за мной, – наконец вымолвила матушка. Сказала она это тихим, добрым голосом.
«Поймет, обязательно поймет», – промелькнуло в голове.
Мы зашли в небольшую келью, служившую кабинетом и местом приема гостей. Только стол, два стула, письменные принадлежности в сундучке на полу. Матушка села за стол, я расположилась напротив.
– Служение миру невозможно без молитвы, – начала она. – Вначале молитва, потом все остальное. Однако… сейчас трудная ситуация, ты знаешь сама. Мы все молимся неустанно. Молимся у изголовья больных, молимся в храмах, в кельях. Молитва не забыта, она всегда с нами, в нашем сердце, слетает с наших уст… – матушка говорила размеренно, ее речь текла плавно, подобно медленной реке, успокаивающе, как колыбельная матери, и оттого поднимая во мне все больше протеста. Неужели она против, неужели не понимает? А между тем настоятельница продолжала свою речь: – Если мы все уйдем в скит, деревня вымрет. Кроме нас людям некому помочь. Господь помогает им нашими руками. Мы здесь на земле орудия Господа, как мотыга – орудие в наших руках. Разница в том, что мы возделываем землю, а Господь лечит тело и душу… Уйти сейчас в скит – значит оставить тех, кому нужна помощь. Не могу тебя благословить сейчас, Агриппина, хоть и понимаю твой порыв.
Большой затхлый мир не отпускал, приковывал цепями к себе, жаждал моего здорового тела. Если я тут останусь, то умру, как остальные. Страх смерти расправил крылья. Все было напрасно, неужели она не видела?
– Мы возделываем каменное поле, матушка. Наши труды пусты, – отвечала я, силясь быть спокойной и уравновешенной, стараясь говорить так же тихо, как она. Давалось это тяжело. – Никто не поправился. Все умирают. Сестра Марфа уже заболела. Кто-то один должен уйти. А что, если мы все умрем? Что будет с монастырем? – и я с вызовом посмотрела на нее.
Испуг увидела я в глазах матушки. И страх.
– Ты никому не поможешь в скиту. Опомнись, Софья! Если суждено умереть, так на то воля Божья! – она смотрела мне прямо в глаза, потом тяжело поднялась, отвела взгляд, полный страдания. – Ты не доверяешь Богу, – ее губы чуть шевелились, – я знаю, что умер твой сын, и дочь уже при смерти, но…
– Я буду молиться, матушка, – выпалила я, будто хотела не ее, а себя в этом убедить, – но разве не это мы делали, когда наступала тьма?!
– Тогда от нас ничего не зависело, – меж бровей матушки пролегла складка, взгляд устремился на икону в углу, – а сейчас зависит. Нельзя уходить. Я не могу дать тебе на это своего благословения. – Никогда раньше я не видела ее такой подавленной и печальной, даже когда она молилась рядом со мной в келье. В те мгновения на лице матушки была надежда, она верила, что я очнусь ото сна.
Я долго пыталась понять, что заставило меня ослушаться и уйти в скит. Страх смерти? Странно, чего бы мне ее бояться, ведь я настолько не нужна миру, что даже матушка отвернулась, не благословив. Как бы поразительно это ни звучало, но ее мнение укрепило мою уверенность, что я делаю все правильно. «Быть может, постоянная молитва спасет нас всех», – думала я тогда. А еще я считала, что скит убережет от верной смерти. Быстрей туда, подальше от стонов и криков, заплаканных глаз и заупокойных молитв…
Мое решение уйти вызвало порицание не только со стороны матушки – ведь я нарушила одно из основных правил – ослушалась настоятельницу.
Я начинала верить в сладкую ложь, которую сама же придумала. Самообман удался на славу.
Предварительно сообщив нескольким сестрам, что ухожу в скит, я собрала нехитрый скарб и двинулась в путь под покровом ночи, когда все разбрелись по своим кельям.
Я пришла на место, когда уже рассвело. Весь первый день ушел на благоустройство нового жилища, на молитву. Я радовалась от того, что выполняла свой долг усердно, не покладая рук, не валилась от усталости, как бывало после обхода домов смертельно больных. Словно новое дыхание пробудилось во мне. Спавшая до этого дня сила проснулась, расправила крылья и понесла меня вперед – к новым обязанностям, которые я принимала благоговейно и с благодарностью. Молитва моя была горяча, самозабвенна, но так продолжалось недолго.
Дни сменялись ночами, рассветы закатами, пение птиц кваканьем лягушек. Молитва на завтрак, обед и ужин. Я потеряла счет дням и часам. Есть ли прок от моих молитв? Доходят ли они до небес? Чувство вины сосало под ложечкой. Первая бессонная ночь. Вторая. Третья. Я молилась, пытаясь заглушить мысли, что хотели сбить меня с праведного пути. Что-то шептало на ухо: «Перестань молиться… Все умерли, а мертвым ты не поможешь!»
В те редкие моменты, когда удавалось уснуть, мне снились кошмары. Небесная твердь лопалась, и черти прыгали с неба прямо в монастырь. Тучи алели кроваво-красными всполохами, изрыгая потоки лавы. Огненные молнии сжигали деревья. Я оказалась в аду. Лужи вокруг вздулись жидким расплавленным металлом и едким зеленым ихором, который вмиг разъедал траву и всех живых существ. Бурлящие лужи подбирались к ногам, кипящий дождь усиливался. Кожа обуглилась, освобождая кровь… Я падала в зловонную, булькающую жижу. Что-то горячее обволакивало ноги, руки, голову. Легкие сгорели и… я проснулась…
Следующей ночью мне опять снился кошмар. Прошло так много лет, а я все помню в мельчайших подробностях. Помню, как исступленно молилась… помню, думала об утоплении всерьез, а еще гневно смотрела на небо, но потом просила прощения и гневалась на себя, пытаясь выбросить дьявольские мысли. Если бы я не пошла обратно в монастырь, то сошла бы с ума. Духу переступить через гордость хватило. Я представляла, как сложу голову перед матушкой, как прильну к ее руке, поцелую крест, прослезюсь, после мы обнимемся, она благословит меня, и по сердцу разольется покой. Все будет как раньше – наш милый огород, квас, хлеб, дойка коз и коров… Я возвращалась в монастырь…
Стоял жаркий день. Солнце ожесточенно палило, когда я вышла из крошечного сруба. Легкие одежды, нежное прикосновение ветра, выбивающего волосы из– под платка, пьянящие ароматы воздуха, наполненного звонкими мелодиями лета: жужжанием пчел и пением птиц. Мир жил сам по себе, и я к нему не имела никакого отношения. Более того, я чувствовала себя лишней на этом празднике жизни. На глаза наворачивались слезы. Стоило мне освободиться от бревенчатых стен, как я сразу ощутила себя безмерно одинокой и ненужной. При взгляде на красоту, что окружала меня, стало страшно. Я стояла на берегу озера, наблюдая, как плещутся рыбы, как прыгают лягушки, и ощущала никчемность своих усилий – мне нечего было предложить миру. Здесь молитва была не нужна, и так все складывалось хорошо. А я, если вмешаюсь, только испорчу идеально созданную картину…
Ничто не напоминало о болезни и смерти – мир словно издевался надо мной. Тем не менее я шла обратно к монастырю, беззвучно роняя слезы, ежась от холодного пота, капли которого скатывались вдоль позвоночника. Монастырь показался сквозь деревья, а вот он уж и во всем величии предстал на невысоком холме. Вон и речка, где я когда-то полоскала белье… И ни одной тучки на небе – небывалый зной… Монастырь все ближе и ближе…
И тут я ощутила неприятный запах. С каждым новым шагом отчетливей чувствовалась вонь. Ноги подкашивались, и не за что было ухватиться. Я рухнула на колени, не в силах идти дальше. Но это была не физическая усталость, а страх, смешанный с горем и отчаянием, с пустотой и липким ужасом, что подступал к горлу. Разразившись рыданием и дрожью, я застыла, рассматривая белые стены монастыря и чувствуя запах зловонной гнили. Что ждало меня внутри?
Из ворот вышел мужчина и, завидев меня, поспешил навстречу. Он бежал со всех ног и махал руками. Остановившись на приличном расстоянии, он крикнул:
– Кем бы ты ни была, уходи, если хочешь жить!
– Я не уйду! – я слышала собственный голос словно со стороны, звучный, глубокий и как никогда решительный.
– В монастыре кто умер, а кто при смерти. Даже я могу оказаться заразным. Откуда ты, сестра?!
– Из этого монастыря, я – сестра Агриппина, была в скиту…
– Возвращайся лучше обратно, помолись за всех нас, этим ты больше поможешь!
– Уже молилась, не помогло! – с этими словами я пошла к мужчине. Он замахал руками.
– Куда идешь, сумасшедшая?! Аль жить тебе надоело?!
– Надоело!
– Христос с тобой! – он крестился, пятясь назад, и в конце концов обратился в бегство.
Сквозь слезы я крикнула, что было мочи:
– Не смей закрывать ворота!
То был первый раз, когда меня испугался человек. Что было тогда в моем взгляде? Безумие? Решимость? Отчаяние? Что-то сильно его напугало. У меня появились новые силы, и плакать я перестала.