Заняв свое место, захотелось оглянуться, вслушаться в разговоры. Чем жили люди вокруг? Что их волновало? Я ощутила себя в роли первооткрывателя, который вдруг столкнулся лицом к лицу с аборигенами неведомого острова. Чтобы не вспугнуть их, первопроходец принял облик туземца, затаился и стал наблюдать…
Слева рядом со мной восседал моложавый мужчина, вряд ли турист, скорее человек от туристического бизнеса, справа мужчина постарше, тоже явно командировочный. Оба углубились в газеты. Откинувшись назад, я закрыла глаза. Еще немного, и моя жизнь изменится. Я летела в Москву, в новый-старый мир, практически на другую планету, надеясь измениться навсегда.
Самолет взмыл вверх, резко набрал высоту – заложило уши. А в голове между тем возникали образы той старой Москвы из прошлой жизни, куда я приехала в 1910 году вместе с Джоном.
Мы прибыли в Москву на поезде. Ничего похожего на мои детские воспоминания об этом городе. Не похож он был ни на азиатский, ни на современный европейский город. Луковицы церквей, непонятный славянский язык, да одежда простого люда, перемежавшаяся с европейскими платьями людей побогаче – таким было первое впечатление от Москвы. Приглядевшись, я заметила каменные дома, напоминавшие европейские, увидела и деревянные, в местном стиле с резьбой на окнах. Притворяться иностранкой не приходилось – язык настолько изменился, что я с трудом понимала, о чем говорили вокруг. Странное ощущение не покидало меня – своя среди чужих, чужая среди своих. Хотя теперь, по прошествии стольких лет, трудно было понять, где для меня свои, а где чужие.
В смятении, пытаясь осознать свою принадлежность хоть к чему-то в этой стране, внешне я была весела, игрива и полна радости. Джон был счастлив. Работа на фабрике его не интересовала. Ему хотелось осмотреть абсолютно все, что возможно.
Встречающий нас человек, видно из дворянского сословия, весьма сносно говорил по-французски, и таким образом мы смогли легко найти общий язык в прямом и переносном смысле. Его звали Петр Кульчицкий. Он объяснил, что будет нас сопровождать в поездках по городу и введет Джона в курс дела.
Сама фабрика располагалась неподалеку от Москвы, жить мы собирались там же рядом – отличный дом с прислугой уже нас ждал. Нам были доступны все развлечения того времени: охота, русская баня, приемы и балы, которые в провинции оказались вовсе не редкостью. По случаю своего прибытия и для знакомства с местными деловыми кругами, Петр рекомендовал нам устроить званый ужин с танцами. Естественно, мы так и поступили.
Для начала мая погода стояла жаркая. Наш новый дом был окружен садом. Яблони и вишни, облепиха, просто березки, клумбы с цветами – это не слишком походило на тот английский сад, к которому привык Джон. Однако ему все пришлось по душе. Иногда я думала, что нет ничего, что ему бы не понравилось. Все, что сотворено матерью природой – каждый кустик, травинка, каждая мошка и жучок, – приводили Джона в состояние блаженной расслабленности. Мне было странно смотреть на него – большого избалованного ребенка, которому подавай только развлечения.
Петр Кульчицкий произвел впечатление человека, которому мы были интересны. Он признался, что никогда не бывал за границей, и общение с иностранцами позволяло приоткрыть щелочку в огромный таинственный мир, лежащий где-то за горизонтом. Петр оказался прекрасным секретарем. Он организовал наш первый прием. Мы только молча стояли в сторонке и созерцали, как он общался со слугами, с музыкантами, обсуждал меню ужина и даже заказывал фейерверки, расставляя ракеты по территории нашего сада. Ему слишком хотелось нам понравится – его услужливость иногда превышала все допустимые нормы. Петр был вездесущ, всезнающ и готов подставить плечо в любой ситуации, от подачи руки даме до колки дров. Как говорил Петр, он «сделал себя сам». Не было в нем дворянских кровей, а было неудержимое желание добиться чего-то в жизни. Он самостоятельно выучил французский, поднялся с низов до должности секретаря и ставил в заслугу свою исключительную добродетель, проявлявшуюся в помощи всем всегда и везде.
Список гостей Петр составил тоже сам, ведь мы никого не знали. По его словам, никто обижен не будет – к нам прибудут и руководители цехов, и предводитель местного дворянства, городской глава и другие официальные лица, и даже представитель церкви. Ведь не каждый день в городе открывается фабрика. Особенную гордость вызывал факт прибытия на ужин руководителей цехов. Это был прекрасный политический шаг, призванный показать расположение руководства фабрики к рабочим. Также наш секретарь предложил организовать турнир среди мастеров по езде на велосипеде, уроки по лаун-теннису и позаботиться о бесплатных билетах на воскресные гулянья.
Джона все это немного забавляло поначалу, а потом стало расстраивать. Привольная жизнь вдали от зоркого глаза maman оказалась не такой уж легкой. Да, все было очень мило, но слишком по-другому. Как почувствует себя городской глава на одном приеме с руководителем цеха? Да и примет ли приглашение последний на этот самый прием? А уроки лаун-тенниса? И это при том, что в округе одни мануфактуры с двенадцатичасовым рабочим днем, рабочих кот наплакал, а основная масса трудящихся на фабриках – сезонные батраки. Деревенская нищета соседствовала с привилегированными классами мастеров, руководителей цехов и, конечно, дворянством. Некоторым неквалифицированным рабочим даже запрещалось покидать территорию мануфактуры по воскресеньям. Им работать приходилось от зарплаты до зарплаты, которую выдавали как угодно хозяину. И тут игра в теннис для фабричной интеллигенции. Разрыв между рабочими и батраками-люмпенами и так уже велик, а что будет дальше? Несмотря на то что положение дел казалось вполне логично, атмосфера на фабриках порой была еще та. На фоне всего этого Петр выглядел настоящим революционером, который решил все сделать нашими руками. Даже на московских фабриках никаких турниров не проводилось, что уж говорить о провинции, где мы обосновались. Идти у Петра на поводу становилось подозрительным и опасным. Джон поделился со мной тревожными мыслями.
Глядя на все это через призму прожитых лет, я только теперь осознала, что в те дни меня одолевала скука. Все везде одинаково – те же предрассудки, общественное неравенство, пустота за красивым фасадом званых ужинов и балов. Но нам необходимо было влиться в местное общество, заручиться поддержкой, рассказать о своих намерениях и умилостивить местные власти взятками, которые частично в виде налогов отправятся в казну империи.
Необходимо. С первого шага на российской земле мы только и делали то, что было необходимо. С одной стороны, я понимала, что это абсолютно пустые занятия – мелочность, бессмысленность странных ритуалов, которые навевали еще большую скуку, чем британский этикет, а с другой стороны, я была не в силах, да и не вправе восстать против жизненного уклада, создававшегося здесь веками. Чувствуя, что смысл жизни не в количестве балов и не в широте улыбки при встрече с «нужными» людьми, я продолжала играть роль туповатой, веселой, добродушной иностранки, с которой можно пофлиртовать, если она немного выпьет, смешлива, если ей понравится мужчина, и очень строга, если прислуга сделает оплошность.
«Моя любовь к Джону не может быть оправданием моего жалкого существования», – думала я тогда, но ничего не предпринимала. В глубине души мною владел страх потерять то, чего я так долго ждала. «Не моя вина, что Джон слишком похож на моего первого сына… Не моя вина, что Джон так бесподобно танцует…» – успокаивала я себя мыслями и засыпала, положив голову на его теплую грудь.
В ответ на опасения любимого мужа я предложила подождать, а лучше первыми нанести визиты всем значимым людям в окрестностях. Там и узнаем, как они относятся к послаблениям общепринятого фабричного режима и есть ли у мастеровых потребность в езде на велосипеде и игре в лаун-теннис, и так далее. Джон счел предложение в высшей степени разумным. Но в первую очередь нужно было представиться главе городской управы.
Все оказалось в точности так, как я и ожидала.
Немного располневший, полысевший глава вышел нам навстречу, звеня орденами и медалями, непонятно за что врученными. Его супруга, дама немолодая, но и нестарая, производила впечатление скорее положительное, чем отталкивающее, вероятно потому, что по большей части молчала, мило улыбаясь и подливая нам чай. Мы расположились на открытой веранде, выходящей в сад, и угощались медом с личной пасеки главы и только что испеченными булочками. Глава был скучен, по-канцелярски правилен, но не более того. То ли должность обязывала, то ли он ив самом деле был таким. Услышав рассказы о наших замыслах, он впервые высказался эмоционально.
– Господин Кэмпбелл, вы же баронет, насколько мне известно? Ваше желание дать лапотникам нечто большее похвально, но оценят ли они это старание? Наш народ придерживается присущих ему традиций. Если же они поймут, что можно только ногами дрыгать да мячик бросать, то ваше просвещение может выйти боком и им, и нам – люди перестанут работать и будут играть в теннис. Нам этого не нужно. Империи требуются рабочие руки, а не игроки. Без трудовой массы фабрики встанут… Мы разрешили построить фабрику шотландской компании… Так что подумайте дважды, нет – трижды, прежде чем применять новаторское отношение к рабочим. Россия по сути своей самобытна и консервативна, и мы хотим, чтобы все оставалось именно так и после запуска вашей фабрики…
За свою жизнь мне не приходилось работать на фабрике, но быть бедной крестьянкой пришлось. Правда, давно это было и жизнь того времени была не сопоставима с жизнью нынешней – к хорошему быстро привыкаешь.
Я хмурила брови, сжимала губы, в мужские разговоры не встревала, даже если хотелось о чем-то спросить или поспорить. Переглядываться с женой главы городской управы, извиняюще улыбаться – вот и все, что мне оставалось, и было это на тот момент совершенно естественно. Булочки и мед оказались выше всяких похвал, поэтому женский разговор был о пасеке и о том, где нам найти хорошую повариху.