На следующий день Иван явился рано утром, когда я спала, поэтому новости узнала от Джона. Оказалось, новый секретарь моего мужа дворянских кровей. Так уж сложилось, что детство он провел в отцовском поместье, где его воспитывала английская гувернантка. Вскоре отец обанкротился и умер, оставив сыну лишь долги. Мать Ивана умерла еще при родах. В высшее общество Ивана не принимали в связи с неприятными слухами, касавшимися долгов отца. Он выкручивался, как мог. Хотел даже уехать в столицу, но ввиду финансовых затруднений остался в провинции.
Впоследствии я поняла, почему Иван так злился в день знакомства. Он злился прежде всего на обстоятельства, которые были сильнее его. Застряв где-то между рабочим классом и классом буржуазии, он тяготился подобной жизнью. Мысль о том, что приходится работать как простолюдину, угнетала.
Двойственность натуры проявлялась во всем. Прекрасный английский, недостижимый для большинства рабочих, уживался с умением опустошить графин водки в дешевом кабаке, о чем я однажды услышала от Джона, который сильно расстроился, узнав о подобных фактах. Прекрасные манеры за обеденным столом в нашем доме соседствовали с варварским поведением среди рабочих. Ивану хотелось быть везде своим, но прижиться нигде не получалось. Как-то раз Джон спросил его, что тот думает о Петре.
– Петр – один из тех, на кого стоит равняться. Человек принципа. Немного таких среди нас. Однажды он совершит подвиг… – это был откровенный ответ.
Со временем Иван все больше и больше завоевывал доверие Джона. Особенно это проявилось после нашего первого приема. Тот вечер стал триумфом для нас с Джоном, хотя признаюсь, думала я теперь только об Иване.
Мы с Джоном танцевали, как всегда, подобно богам. Местное общество аплодировало, все требовали танец на бис – еще и еще. Фейерверки освещали ночное небо над небольшим садом, где под звук неумолкающих скрипок мы кружились в умопомрачительном вальсе. Я чувствовала на себе чей-то взгляд, но не могла уловить, кто же так въедливо всматривался в каждое мое движение. Интуиция подсказывала – это был Иван.
Спустя пару дней он застиг меня врасплох в тени яблонь, где я лежала в гамаке, читая «Анну Каренину» на русском, порой с трудом вникая в смысл. Послышался треск веток, я оглянулась, и через мгновение он оказался рядом со мной.
– Вы же не англичанка и не немка, признайтесь мне, – его шепот над ухом заставил меня вздрогнуть, и я не на шутку испугалась. – Вы русская, я прав? – Иван обратился ко мне на русском. – Прошу, откройтесь мне, я никому вас не выдам!
Мы с ним имели родственные души – оба чувствовали себя чужими на этой земле. Правда, по разным причинам. За все мои почти четыреста лет это был первый случай, когда человек подозревал во мне русскую. Врать было бесполезно. Я не могла ему солгать хотя бы по причине подсознательного ощущения родства.
– Вы правы, – почти неслышно пробормотала я. – Только молю, не спрашивайте, почему я это скрываю.
– Клянусь, что не буду, – он прильнул губами к моим рукам и начал жадно целовать пальцы. Я оторопела и не помешала ему. Наконец он взял себя в руки, и наши взгляды встретились.
– Позвольте мне вас любить, – прошептал он, – не сочтите за высокомерие, но я симпатичнее других, я знаю… А еще я знаю, что многие женщины если не все, хотели бы провести со мной хотя бы одну ночь. Но мне не нужны все. Мне нужна самая достойная. Я так долго мучился, пытаясь найти богиню на земле, и я нашел. Не говорите ни слова. Тссс! – он приложил палец к губам. – Я не из тех, кто разрушает браки. Тем более, я вижу, что вы любите мужа. Позвольте любить вас на расстоянии и надеяться на одну ночь – всего одну.
Я была настолько поражена смелостью, уверенностью и высокомерием, с которым Иван оценил свою внешность, что долго не могла найти ответа. Мы молчали какое-то время. Стало темнеть, книга упала на землю. Лучи заходящего солнца, проскользнув меж веток, коснулись его глаз. Иван чуть отодвинулся, но по-прежнему не выпускал моих рук. Стрекот кузнечиков возвещал о жарком завтрашнем дне, где-то вдали квакали лягушки, теплый ветерок тихо шуршал в листве. Иван стоял на коленях подле меня, сидящей в гамаке. Он мог бы легко взять меня прямо тогда, но смиренно ждал ответа. Его взгляд не лгал. Он действительно был из тех людей, кто не разрушает браки, по крайней мере сознательно.
– Почему вы не разрушаете браки? Разве есть чего бояться на пути к счастью? – спросила я, взглянув с вызовом ему в глаза.
– Да, есть чего бояться, – Иван не отвел взгляд. – Кары Божьей. Разве вы клятву на алтаре не давали, что будете верны мужу? Разве тот, кто толкает другого на грех, не становится человеком еще более греховным? Вот поэтому я только смотрю на вас и восхищаюсь. И теплится в груди надежда, что вы тоже посмотрите на меня и не отвергните. А большего я и не прошу! Только надежду. Вы позволите мне надеяться?
Слова больно кольнули в самое сердце. Как это похоже на меня! Сколько раз я нарушала клятву, венчаясь с новыми мужчинами вдали от тех, кого пришлось бросить! Холодок пробежал по спине. Чувство бездонной греховности наполнило сердце, что учащенно забилось от осознания собственной души, погрязшей в нечистотах бытия. У меня не было выбора не грешить, а был ли выход у Ивана?
Я смотрела ему в глаза и видела прожженное лицо повесы. Красив, спору нет, и, должно быть, приметил мои взгляды и знает, что я попалась на крючок… Мое тело тосковало по пылкой страсти, коей Джон не обладал. И здесь прямо передо мной стоял на коленях мужчина – опытный, злой, коллекционирующий свои победы над женщинами. Я видела его насквозь, и, должно быть, девушки из благородных семейств не раз оказывались очарованы им. Ну, что ж… Вызов брошен, возможно, стоит и попробовать. Одним грехом больше, одним меньше, вряд ли меня может что-то спасти… «Каков хитрец, даже Бога приплел, чтобы меня соблазнить. Знает наверняка, что дамы особенно набожны». Я всматривалась в его голубые лживые глаза и видела нетерпение, с которым он ожидал моего «да».
– Вы можете любить меня на расстоянии, я не в силах запретить вам это, – подобрав книгу с земли, я быстро встала. – Как вы узнали, что я русская?
Иван молчал, все еще стоя на коленях.
– Простите меня, – наконец вымолвил он и скрылся в тени деревьев.
За все время, что я знала Ивана, он так и не нарушил обещание – ни разу не спросил меня, почему я живу под иностранным именем. А знала я Ивана вплоть до 1918 года. Как бы я ни любила Джона материнской и сестринской любовью, как бы ни хотела не причинять ему боль, низменные инстинкты манили каждый день, сбивая с истинного пути. Усердные молитвы, бесчисленные попытки отогнать мысли чтением, вязанием, игрой на фортепиано, танцами, пустыми разговорами, играми в теннис – ничто не помогало забыть русского красавца. Соболев отчасти оказался прав – теннис очень подходил для дам высшего общества, страдающих от скуки. Так я познакомилась со своими подругами по «несчастью», коих в этой глубинке оказалось немало.
С течением времени Джон начал отдаляться от меня. Я хотела быть чаще рядом с ним, но путь в мужские кабинеты стал для меня совсем закрыт. «Фабрикой управляют мужчины», – не раз говаривал Джон, гладя меня по голове. Я чувствовала себя одинокой, брошенной и деградирующей в обществе любительниц поиграть в теннис. Стоило немалых трудов опуститься до их уровня и не выдавать себя. Дома Джон все чаще проводил совещания и все меньше уделял мне времени в постели. То он устал, то у него болит голова, то бессонница. Даже танцевать ему хотелось не так часто, как прежде. Проблемы на фабрике? Оставалось только догадываться. Однако по репликам мужа я понимала, что работа с Иваном ладится и он тот секретарь, за которого стоит держаться, в отличие от Петра. Поэтому я мучительно ждала развития событий. Иван был не из тех, кто отказывается от своих слов. Он будет добиваться меня и дальше.
– Иван молодец, иногда я даже завидую ему, – заметил как-то раз Джон, чем крайне удивил. Баронет завидует секретарю? – У него редкий дар быть полезным и нужным и угадывать настроение человека. Я вижу, что рабочие о нем хорошего мнения, несмотря на то что он с ними крайне строг, да и мы с ним тоже работаем комфортно. Все складывается не так и плохо, как казалось после увольнения Петра. Но меня печалит кое-что. У нас до сих пор нет детей, дорогая.
Я ждала этого вопроса и боялась. Зачем мне дети, если придется однажды покинуть семью? Хотя родить Джону ребенка и картинно умереть разве не выход? Обречь младенца на жизнь без матери – сколько таких я уже произвела на свет? Сколько раз они проклинали меня, чувствуя одиночество и злобу на окружающий мир, что смеялся над ними, выращенными без любви и отвергнутыми кормящей грудью? Чем дольше ребенок был со мной, тем тяжелее отрывать его от себя. Но что я могла сделать, связанная оковами внешней молодости… Я не решилась рассказать правду о себе ни одному своему ребенку. Никто никогда не должен узнать о моем бессмертии. Я едва сдержала слезы, когда Джон произнес слова о детях.
– Ты сильно хочешь детей?
– На мне заканчивается род. Если у меня не будет детей, он исчезнет. – Джон погрустнел.
– Ты не ответил на мой вопрос.
– Катарина, конечно, хочу, разве не ясно?! – Он раздраженно поднялся из кресла и с вызовом посмотрел в глаза. – Признайся – ты предохраняешься?
– Нет, я совсем не предохраняюсь, – я опустила глаза, чувствуя себя провинившимся ребенком. Я пила травы и не хотела детей.
– Значит, будем усердней молиться. Тяжело вдали от дома, к пастору бы сходить, – он опустился в кресло, подпер голову рукой и смотрел куда-то вдаль, думая о своей «тяжкой доле». Наконец, после долгого молчания, Джон присел рядом со мной, обнял, прильнул щекой к щеке и зашептал:
– Я люблю тебя, Катарина. Молись вместе со мной, и у нас будут дети. Будем молиться здесь, ведь ты тоже веришь? И наша вера сильна, а вместе мы ее еще усилим. Мы спасемся, дорогая!
У меня защемило сердце. Он спасется, а я нет. У него будет ребенок, а у меня нет. Он будет счастлив, а я нет. Не в силах сдержать слез, я расплакалась и уткнулась ему в грудь, как маленький ребенок в поисках защиты. Но меня некому было защитить. И от надвигавшейся смерти, и от очередного воскрешения, и от опустошения после трусливого побега. Отчего, пережив все это столько раз, я по-прежнему искала повторения страданий и так же плакала, предвидя свои мучения?..