С нетерпением я ждала дня, когда будет понятно, беременна я или нет. Сердце ускоряло свой бег, когда я сидела среди яблонь, когда читала, когда ехала куда– то в экипаже, когда слушала чью-то игру на фортепиано или скрипке, когда… смотрела на Джона и мысленно молилась. Время, казалось, замерло, издеваясь надо мной.
Джон стал хуже есть. Иногда по его виду я понимала, что ночью он не спал. Минуты любви случались все реже… Так долго находиться в напряжении, в которое загнал себя Джон, нельзя.
– Если детей не будет, будет ли смысл жизни? – он смотрел на меня заплаканными глазами, словно просил о помощи, спасении и беззвучно вопрошал: «За что нам все это? Почему мы, а не кто-то другой?» – Чувствую, что Бог отвернулся от нас. Хотя нет… Ты все так же цветешь… – Он слегка дотронулся до моих волос. – В чем смысл нашего существования? Зачем мы здесь?
Мы стояли на веранде. Заходящее солнце светило последними кроваво-красными лучами, что проникали в наш маленький и уже совсем не уютный мир сквозь ветви садовых яблонь. Розоватое пятно скользнуло по когда-то ровно белой балке, обнажив теперь на ней трещины. Облупившаяся краска завивалась узкими полосками, образуя кудряшки. Прежде я не замечала этих мелочей, но теперь вдруг разглядела увядание во всей его красе. То здесь, то там ржавые гвозди вылезли из балок и изгибались в поклоне, наклоняя шляпки, чуть поодаль от входной лестницы отцвели лилии, сбросив ненужные лепестки, как кожу, под ноги. Шелест листьев, шлепок, и на лужайке оказалось еще одно яблоко. Яблоки… где гнилые, где белесые от плесени, а где поклеванные птицами, сплели грязно-черный узор прямо перед главным входом. Никому не нужные, они были отвергнуты и зияли коричнево-белыми пятнами. Где я была, что не видела этого уродства? А вслух солгала:
– Смысл есть всегда. Хочешь уехать?
– Не знаю. Странное чувство. Вроде бы я занят и все устроено, ты нашла для себя общество, но… мы потеряли главное – радость жизни. Будто что-то выскользнуло невидимое из рук и его уж не найти… Понимаешь? – Джон смотрел куда-то вдаль…
– Милый Джон, ты губишь себя… У нас будут дети, обещаю… – он не дал договорить, и в его голосе я услышала нотки разочарования.
– Как ты можешь это обещать? Будущее скрыто и неподвластно человеку. Ты еще слишком молода, милая Катарина! Но полно, давай станцуем! – Он через силу улыбнулся, бравируя напускной веселостью, от которой хотелось плакать. Танец казался совсем неуместным тогда, но Джон забежал в дом и позвал меня на второй этаж.
– Уже завожу патефон! Твой любимый вальс, Катарина!
Мы станцевали, а потом еще и еще. Джон принес бутылку вина. Его грусть и усталость сменились игривостью и мальчишеским задором. Он начал флиртовать со мной, заигрывал, целовал… Я уловила суть игры и отвечала тем же – смеялась, пила вино, убегала, давая себя догнать, кокетливо вертела юбкой, примеряла шляпки и хохотала что есть сил над его простыми шутками… Вино – отличный помощник в попытках забыться и убежать от реальности. И я даже забыла, что завтра должно стать известно, беременна я или нет.
Наутро голова болела с похмелья, впервые Джон не поехал утром на фабрику. А вечером я окончательно убедилась, что беременность не наступила. И теперь уже я предложила Джону повторить вчерашнее. Он согласился, и мы вновь танцевали и пили.
Прошел, наверное, еще месяц. Джон перестал с рвением относиться к работе, утратив то ли смысл в ней, то ли саму радость и ценность жизни, предпочитая идти в салон, чтобы поиграть в карты и выпить, или даже приехать в поместье к Ивану, где можно было предаваться еще большим возлияниям. Я испытала настоящее потрясение, когда узнала, что мой любовник и муж теперь вместе пьют. Это не соответствовало образу Джона, который я себе все это время рисовала. Да и Иван был сам на себя не похож – с чего бы русскому богатырю, смерившему нас презрительным взглядом при первой встрече, брататься со своим господином? Я терялась в догадках. Однако в моем присутствии Джон стеснялся пить что-то крепче вина и старался не попадаться на глаза. Стало казаться, что Джон с Иваном что-то скрывают от меня. Оно и понятно, нечего дамам в мужские дела лезть, но тут было что-то другое…
Медленно, но верно наш ритуал с молитвами сошел на нет. Вначале Джон перестал молиться вечером, а я побоялась напомнить, понимая, что непоколебимый фундамент веры дал трещину. Мы не разговаривали на эту тему, но было ясно, что после почти целого года усилий и молитв что-то надорвалось в мировосприятии Джона. Потом уж и утренние молитвы прекратились. Отчасти виновным было похмелье Джона, отчасти мое нежелание возобновлять эти пустые ритуалы.
Я стала думать, как вновь встретиться с Иваном, и было бы хорошо, если б наши встречи стали регулярны, иначе, осчастливить Джона я не смогу. А он спивался на глазах, хоть и не подавал виду, отказывался со мной общаться, танцевать тоже не хотел. «Если он знает, что я ему изменила, то отчего пьет с моим любовником? Или он не знает имени своего соперника?» – тревожные мысли терзали.
Иван встреч не искал. Неужто спор выиграл и забыл обо мне? И тут однажды подвернулся удачный, как мне показалось тогда, случай, чтобы узнать дорогу к нему домой.
«Спасти Джона любой ценой» оказалось не такой уж простой задачей, но в тот осенний вечер, когда Джон отправился к Ивану, дождь лил как из ведра, дорогу развезло, и стало понятно, что муж останется ночевать там. Прекрасно понимая, что Джон вернется в ужасном состоянии, я решила рискнуть и под маской заботливой жены съездить за ним.
Дождавшись утра, я приказала снарядить легкую бричку и, посадив конюха на козлы, отправилась к Ивану. Несмотря на распутицу, лошади быстро нас домчали. Иван не солгал. Дом его оказался не так уж и близко. Да и Клим оказался прав – имение представляло собой удручающее зрелище. От былой роскоши не осталось и следа. Когда-то богатый деревянный двухэтажный дом сейчас дышал на ладан – давно не крашенный, он весь почернел, скособочился, и когда я поднималась по ступенькам, они едва слышно скрипели, будто у них уже не осталось сил даже на это. Тяжелое предчувствие закралось мне в душу… А половицы на веранде вторили своим покосившимся подругам.
Я знала, что Джон что-то скрывал, но что? Сердце мое готово было выпрыгнуть, когда я отворила дверь. Тишина. В лицо дунуло пылью, ощущением сквозняка и общим запустением. С картины маслом на меня смотрела красивая пара – бородатый мужчина средних лет сидел в кресле, а подле него, положив одну руку ему на плечо, стояла кудрявая блондинка, в чьих чертах я узнала Ивана. Рядом висели картины поменьше и фотокарточки в рамках. Но лица были слишком малы, и я не стала далее их рассматривать. Бросилась в глаза запылившаяся детская игрушка. Наездник на лошади, вырезанный из дерева, стоял на маленьком столике рядом с еще такими же как будто безделушками – колокольчиком и резным подсвечником, на котором едва читалось «С Рождеством Христовым». Они выстроились под картиной, и, очевидно, к ним давно никто не притрагивался… Поодаль возвышалась треснувшая ваза. Дорогая, искусно раскрашенная под китайскую, она выделялась на всеобщем сером фоне еще не до конца поблекшими красками. Что-то теплилось здесь, не все еще успело остыть…
Я отвлеклась, заслышав шаги в отдаленных комнатах. Мужские голоса, звон тарелок и рюмок доносились будто из другого мира. Оглядываясь по сторонам в этом чужом и холодном пространстве, мне захотелось уйти, но я сдержалась и пошла к закрытым дверям, чтобы их распахнуть и войти туда, куда меня никто не звал. Предчувствие никогда не обманывало прежде, вот и тогда я знала, что, возможно, это начало конца наших с Джоном отношений.
Усилием воли я толкнула двустворчатые двери. Ответив мне визгливым скрипом, они распахнулись, явив взору просторную столовую. Посередине длинного стола сидел Иван, напротив Джон ко мне спиной. Рядом стоял бедно одетый мужичок, наполняя им рюмки. Иван улыбнулся, но было в его улыбке что-то мерзкое, уничижительное, надменное. Будто он меня ждал и захотел поиздеваться. Джон даже не обернулся и как не бывало продолжал есть и пить, громко отхлебывая вино. Что случилось, милый Джон? Ты ли это?
– Доброе утро, господа, – начала я, робея сделать шаг вперед. Меня никто не пригласил войти, все будто ждали, что я скажу, унижая своим молчанием.
– Доброе утро, мадам! Присаживайтесь! – наконец после долгой паузы Иван поднялся и на правах хозяина предложил сесть во главе стола. Джон даже не посмотрел на меня, он вкладывал силу в свой нож, которым терзал кусок мяса, и со звоном лязгал по тарелке. – Скажу честно, мы с сэром Джоном вас не ждали. Большая неожиданность, что вы приехали в такую даль. Вчера мы зажарили поросенка на вертеле, изволите попробовать? – И, не дожидаясь моего ответа, Иван что-то приказал мужичку, что разливал вино. – А теперь разрешите откланяться, дела-с. Сэр, я на фабрику, все выполню, как вы приказали.
Как притворно это звучало! Будто они вместе и не пили. Иван удалился, закрыв за собой двери. Джон тяжело вздохнул, положил столовые приборы. Его лицо напряглось, губы сжались, словно он хотел что-то сказать и не мог. То ли от того, что чувствовал себя неуютно в моем обществе, то ли не решался бросить мне вызов…
– Вы даже не поприветствуете меня?.. Поедемте домой, милый Джон, – заговорила я, а сама смотрела на кусок свинины в своей тарелке.
– Нет у меня больше дома, – прошептал Джон, и на его глазах я заметила слезы. Пальцы сжали салфетку. – Здесь останусь. И ты знаешь почему. Уходи. Развестись я не смогу, но и видеть тебя сил больше нет. – Его голос постепенно становился все громче, надрывнее. Словно кто-то медленно наливал в чашу терпения огня, и вот она переполнилась и задрожала, рискуя опрокинуться. – Ты воткнула мне нож прямо в спину, когда мы… когда я так хотел ребенка… – Джон задыхался от переполнивших его чувств. Уже было не важно, как он узнал об измене, и не важно, что я хотела ему лишь добра. Все было кончено. Рассказать правду? Да он и не поверит, любой бы не поверил. Джон медленно, но решительно отодвинул стул, остановился, словно размышляя, еще подальше от меня отойти, или можно и с такого расстояния вести разговор, но все же решился на действия и медленно, нарочито отвернувшись от меня, глядя на печь в изразцах, подошел к окну и облокотился на подоконник. В его движениях я видела усталость. Подоконник скрипнул, и Джон отвернулся от меня. Сзади он походил на немощного старика, что оперся о палку после долгой ходьбы. Помятый жилет, расстегнутая и торчащая из брюк рубаха…