– Вернемся домой, а как скрыть позор? Как смотреть в глаза леди Фрэнсис? Хотя ты сможешь, ты же мне смотрела в глаза и мук совести не испытывала. – Его голос едва долетал до меня. – «Смысл есть всегда!» – твои слова. Конечно, кто бы сомневался… А я дурак, принимал это за слова утешения… – Он обреченно мотал головой, будто не в силах поверить, что эта сцена и вправду происходила. – Господь прав, что не позволяет моему роду продолжиться. Мой род не приемлет такого отношения к себе. За что ты так со мной? – он обернулся, и я увидела лицо, искаженное отвращением, болью, глаза полные слез, а между ними две глубокие складки на переносице – он не мог принять мой постыдный поступок. Глядя на Джона, я понимала, что он в состоянии аффекта и будет воспринимать в штыки все, что бы я ни сказала. Его желание было лишь одним – унизить меня, показать и доказать себе самому, насколько низка я и насколько благороден и жертвенен он. Я знала уже наперед его реакцию. Вот я рассказываю правду, вот он смеется над ней и втаптывает в грязь словами, злобно хохоча мне в лицо, прыская самодовольством и хорохорясь от собственной невинности и чувства обманутого мужа.
Тогда я решила сделать то, что было нужно еще раньше – сбежать. Я напишу записку, в которой объясню все как есть, уйду куда-нибудь в лес, убью себя, а потом выкручусь, как это бывало не раз. Деньги на первое время имелись, авось не пропаду… А ты, Джон, вернешься домой вдовцом, что не так позорно, как быть обманутым мужем. Да, муки совести тебя, возможно, будут терзать, но ты оправдаешь себя и скажешь потом «сама виновата», найдешь себе другую, на этот раз шотландку, и будешь счастлив, пока не столкнешься опять с проблемой бездетности…
Я так и не притронулась к поросенку на вертеле, не пригубила вина. В глазах Джона я видела ненависть. Мне ничего не оставалось сделать, кроме как уйти, не закрыв за собой двери. До меня долетали надрывные: «Куда же ты, супруга? – это слово он не говорил, а буквально выплевывал. – Или ты не знаешь, что сказать в свое оправдание?!»
Скрип ступеней вторил голосу Джона, который продолжал выкрикивать оскорбления мне в спину, пока я не села в бричку.
Скелеты яблонь, пожухлая трава и все те же завитушки облупившейся краски встретили меня. Наш дом. Нет, уже ничейный и пустой, что не нужен ни хозяину, ни нам с Джоном. Поднимаясь по лестнице, я видела, как запустение крадучись перебиралось с одной ступеньки на другую. Оно уже захватило коридор, гостевую спальню и скоро постучится в спальню хозяев, будто невзначай, случайно. Но в углах уже белела паутина, чердачное стекло было разбито и скалилось на улицу своими острыми зубьями. Скоро в доме будет жить ветер, все обрушится, сгорит и умрет. Клим со всей прислугой уедут далеко, потому что случится нечто страшное. Сегодня я уйду отсюда навсегда.
Все проходит, и этот период моего существования подошел к концу. Не раздеваясь, я вошла в спальню. Бумага и перо оказались на месте. Поскрипывая, металлическое острие с чернилами следовало за движениями моей руки. Строчка за строчкой ложились на бумагу, слова складывались в предложения, расплываясь за пеленой слез. Закончив писать, я прощальным взглядом обвела комнату, взглянула в узкое серое пространство за окном и решительно вышла. Что мне нужно кроме ножа, теплой одежды да денег на первое время? Пожалуй, больше ничего.
Нет сожалений, угрызений совести и жалости, что сжимала бы сердце. В голове крутились строчки детских стишков и какие-то бессмысленные фразы… Я бежала от реальности и шла не оглядываясь. Глина комьями пристала к обуви, засасывая меня в липкие чавкающие лужи воспоминаний, словно желая удержать, вернуть в прошлое. Нет, со мной этот номер уже не пройдет. Воспоминания смывало дождем, как пыль на окнах. И родится вновь что-то чистое и безупречное… В какой-то миг, словно нырнув головой в омут, я открыла лицо мелкому дождику. Очищение…
Лес гулко шумел. Здесь я совокуплялась с Иваном, а там вдали, за стенами на втором этаже – с Джоном. А теперь вон там, за частоколом из живых деревьев, Катарина Кэмпбелл найдет последнее пристанище. Твердой поступью я шагала вперед, уходя все дальше и дальше от жилых построек, словно хотела, чтобы осенний холодный ветер и дождь скрыли меня. Где-то прокричала чайка. Близко вода. Утопиться, что ли? Давно я не топилась. Но искать воду пришлось бы долго. От добра добра не ищут. Зачем желать иной смерти, если есть известный способ. Я присела на корточки и без особых приготовлений полоснула ножом по запястью. Еще и еще…
Как обычно, я очнулась здоровой и полной сил. Осмотрелась – кругом поле, где-то вдалеке деревня. Дождя не было, только тяжелые серые тучи неспешно плыли, угрожая пролиться ливнем на мое озябшее тело. Теплая одежда исчезла, уступив место легкой сорочке. Неужели они меня похоронили? Сердце бешено забилось. Как нашли так быстро? Неужто прислуга прочла письмо? И деньги, конечно, исчезли. Черт бы побрал этих преданных лакеев! Госпожа не явилась к ужину, и они забили тревогу. Скорей в спальню, скорей читать чужие письма… Это следовало бы предвидеть. О чем я тогда думала? Ах да, детский стишок, что так вертелся на языке, отвлекая от неудобной реальности. Но ничего, полно, Софья, полно… Все образуется, не впервой уже выкарабкиваться из подобных ситуаций, и сейчас выберешься. Выйдешь сухонькой из воды, восстанешь из ада, попугаешь местных набожных крестьян, похихикаешь и посмеешься в полях, да на кладбище покричишь, ох страху-то нагонишь…
Вперед к деревне, скорей, скорей! Я подгоняла себя, словно наездник лошадь. Высокая трава хлестала кнутом по ногам, ветер бил в спину. Так и заболеть можно, и еще раз помереть. Дважды восставшая – местные не выдержат такого чуда. Босые пальцы месили глину, а я еле держалась на ногах, стараясь балансировать на кочках. Медленно, но верно деревня приближалась, и чем ближе я подходила, тем отчетливей понимала, что это чей-то богатый дом. Поместье, окруженное флигелями, домами для прислуги, конюшней, сараями. Правда, все выглядело заброшенным. Домишки кособочились кто на правый, кто на левый бок, дверь сарая, видно наспех и неумело починенная, гуляла на ветру туда-сюда, глухо шлепаясь о косяк и отскакивая, чтобы вновь к нему вернуться. Туда-то мне и надо.
Легко и без усилий преодолев низенький забор, я, не помня себя от холода, вбежала в сарай. Наметанным глазом нашла палку и заперла дверь изнутри. Хоть отдышаться немного. В сарае не было ничего – земляной пол, пустующий насест для кур, поддон для сена, на котором ничего не было… Словно в этом поместье все вымерли или уехали подальше от надвигающейся беды. Вспомнилась эпидемия, монастырь… Я встала на поддон. Ветер бил сквозь щели. В тепло бы мне, чаю бы горячего, а лучше ванну. Что ж они так быстро схоронили меня, невтерпеж им…
Меж тем стало темнеть. Еще чуть подожду, и пойду к флигелю. Авось кто откроет. Хотелось согреться и не умереть еще раз. Хватит с меня. Ноги почти онемели и не слушались. Но усилием воли я выволокла себя из сарая и поковыляла на свет огонька в окошке одного из флигелей. Тук-тук-тук. И еще раз громче. И еще. За дверью будто тишина, но я-то знала, что там кто-то притаился и раздумывает, открывать или нет. Этот кто– то был не избалован нежданными ночными визитами, а может, боялся быть обворованным. Как же – такую халупу вряд ли вор обойдет стороной! Мне хотелось выкрикнуть: «Ну же, открывай!» А потом меня обуяла злость, и я крикнула, что было сил:
– Помогите, замерзаю!
Мой голос показался мне тогда жалким, тщедушным, просящим и заискивающим. Еще немного, и я бы потеряла сознание. Но вот дверь распахнулась. Знакомое лицо, где-то я его видела будто, или мне померещилось?
Маленький сморщенный мужичок переминался с ноги на ногу и, выпучив глаза, застывшим взглядом смотрел на меня. Он не проронил ни слова, только отступил назад и нахмурился. Я вошла. Тепло окутало тело. Как хорошо! Мужичок пялился, потом присел на табурет.
– Матерь Божья, – он перекрестился, и в его очертаниях я узнала Матвея, того самого, который прислуживал за столом у Ивана… Я закрыла дверь, села напротив. Бедняга, каково ему было. Да и мне не легко.
– Заблудилась я, обокрали всю. Согреться бы. Чаю, кров, одежду, а завтра уйду. Слово даю, Христом Богом клянусь, – мой русский оказался лучше, чем я ожидала.
Матвей молчал. Руки веревками свесились вниз, из открытого рта на рубаху капала слюна. Лицо вытянулось, сам он сгорбился, глаза моргали, будто пытаясь прозреть. Он захватил мозолистой рукой воротник в бесплодных попытках его расстегнуть. Неуклюжие пальцы не слушались хозяина, теребили ткань. Мужичок поднялся, опершись о стол, и, ковыляя, пошел в сени. Оглядываться не стал.
Спасибо, что впустил. Жаль, что не смог составить компанию… Обветренный ломоть хлеба на столе пришелся очень кстати. Утолив голод, я поджала ноги под себя, пыталась согреться… Обстановка в передней была убогой – крючки для одежды на стене, полки для обуви, обшарпанный стол и два табурета. На крючках висело одно потертое полупальто да валялись сапоги на полу, и тепла, которое они мне дали, хватило, чтобы я уснула.
Прекрасно понимая, что оказалась в поместье Ивана, уйти оттуда сразу я не могла. Но странным образом меня тогда мало что волновало кроме продрогшего тела. Даже вероятность быть узнанной меркла перед желанием поесть и поспать. Со всем этим я сталкивалась не раз. И если Иван вдруг меня здесь застанет, скажу все как есть, ну, или почти. «Инсценировала смерть, хочу жить с тобой и не вредить милому Джону. Схожу с ума от любви…» Моя дерзость и необычность поступка наверняка охладят пыл русского богатыря и заставят поразмыслить. Презирал ли он меня? Скорее всего, делал вид. Что-то подсказывало, что он был бы не прочь сойтись со мной. А чем черт не шутит! Ведь выход был всегда – в любой момент я могла уйти, но не хотела. Животное желание манило остаться. Я жаждала Ивана снова и снова, мечтала нырнуть в беззаботный океан любви…
И тут его громкий голос обрушился на меня ледяным водопадом, унося из царства Морфея.