Скособочившаяся дверь скрипнула, и из темного помещения вышла высокая стройная женщина, облаченная в монашескую рясу. Постояв некоторое время ко мне спиной, видимо обводя взглядом горизонты, она резко развернулась и направилась вдоль озера к лесу. Бледное, исхудалое лицо, ни грамма косметики. Да, это была Софья – совсем другая и та же одновременно. Я мысленно отшатнулся от ее решительного и отчаянного взгляда. Было в нем что-то злое и дерзкое, будто она бросала вызов всему миру.
Но где здесь грех? Что греховного в том, чтобы выйти из сруба на берегу озера и пойти в сторону леса?
Не успела эта мысль промелькнуть в моей голове, как летняя сцена сменилась промозглым осенним днем. Ветер нещадно рвал листья, стволы клонились к земле, где-то вдали слышался волчий вой. Тревожные кадры из фильма ужасов, что знаменуют надвигающуюся опасность. Почти как в кино – торчащие голые ветки с разных сторон, приближавшаяся ночь и, видимо, холод, пронизывающий до костей. Среди безлюдной пустоты где– то вдали замаячила фигура человека. Я жаждал увидеть нечто страшное! Изнеможенная походка, несчастная опиралось о стволы при каждом шаге… Еще немного, и она упала бы. Я приблизился, чтобы рассмотреть ее лицо. Это была Софья! Безучастное, пустое лицо, не выражавшее никаких эмоций. Еще немного, и случится что-то дико безобразное. Она медленно сползала по стволу могучего дуба к земле, даже не пытаясь ухватиться. Лик отчуждения и безразличия к миру и себе прочно укоренился в ней – какая безысходность! И как ей это шло! Я завороженно смотрел на блеснувший в руке клинок. Примерившись к запястью, Софья без тени сожалений и раздумий полоснула собственную плоть. Было в этом действии нечто обыденное – будто довелось ей резать себе вены уже не раз и не два, когда наперед знаешь, что ничего страшного не случится. Кровь брызнула на кочку мха вскоре и из другой руки. Как ловко Софья совершила самоубийство! Расслабившись, она закрыла глаза и тихо, даже не вздохнув, отдалась смерти. Наслаждение разлилось по ее лицу. Смерть освободила ее от земных оков, что связывали тело и душу неведомыми мне мучениями.
Рука обмякла, выронив нож. Легкая улыбка скользнула напоследок. Я увидел, как можно наслаждаться последними вдохами. Но как может она быть мертвой, если я сейчас вижу ее грехи? Попытка самоубийства – свежее пополнение увиденных низостей. Да ведь и я сам совершил подобное!
Картина сменилась опять, и я оказался в маленькой комнатенке. Хоть и не способный ощутить царивший там запах; мне чудилось, что воздух сперт и пропах керосином от лампы на примостившемся в углу столе, за которым сидел с виду молодой человек, сгорбившись над кипой документов. Свет неровно освещал его лицо. Комната казалась настолько маленькой, что я невольно вспомнил сруб на берегу озера, но затем обратил внимание на выцветшие обои, что говорило о месте, обжитом людьми. Потолок был значительно выше, чем у сруба, поодаль стоял старомодный шкаф, а с другой стороны стола еще один стул. Вот и все убранство этого незавидного помещения. Лицо человека толком не удавалось рассмотреть, настолько он был занят бумажной работой. В дверь постучали. Вначале один раз, затем через некоторое время еще два раза и после небольшой паузы еще. Мужчина слегка напрягся и повернул голову в сторону двери, так что я смог увидеть его лицо. От неожиданности я окаменел. На меня смотрел мой близнец! Опешив, я даже не уловил все то, что происходило после. Отныне внимание было приковано только к загадочному незнакомцу. Немного успокоившись, я заметил, что его волосы гораздо светлее моих, а форма носа и губ слегка отличаются… Кто он? Мой дальний родственник, о котором ничего неизвестно? Его одежда выдавала в нем жителя России начала двадцатого века – брюки, заправленные в сапоги гармошкой, и рубашка, каких сейчас и не носят. Керосиновая лампа, баночка с чернилами, стальное перо и яти на бумагах – все говорило о том, что я перенесся в очень давние времена. Лицо незнакомца меж тем напряглось, он что-то оживленно говорил, стараясь не смотреть собеседнице в глаза. А собеседница… Я даже упустил из виду Софью, которая вошла в комнату и села рядом с моим почти двойником. Она была сама элегантность – восхитительна и сексапильна, даже в этом закрытом от шеи до пят наряде. Держалась она достойно – ровная спина, гордый, но участливый и обеспокоенный взгляд, возможно, любящий. Сквозь маску на ее лице пробивалась нежность – да, она была влюблена в незнакомца. Он ерзал на стуле, теребил в руке стальное перо, все время что-то говорил. В конце его монолога она понимающе, но с сожалением кивнула. Еще пара фраз, нарочито деловое прощание, и она ушла. Мужчина долго смотрел в одну точку, утер рукавом скупую слезу…
…и в этот миг меня выбросило из видения.
Глава 10
Молчали мы недолго. Привезли еду, и за суетой поиска денег для оплаты, распаковки блюд и раскладывания их по тарелкам, напряжение, охватившее меня вначале, сменилось разговором, если не оживленным, то вполне сносным для подобной встречи. Я пригласил Софью на кухню и, расположившись за маленьким столом, мы принялись за среднеазиатский ужин. Лагман[3] из этого ресторана был особенно хорош, поэтому уступил его Софье, а сам налег на плов с бараниной. Софья проявила тактичность и сразу ни о чем не спрашивала. К слову сказать, времени на обдумывание и анализ видений совершенно не было и единственное, что тогда я пытался определить: какие грехи Софьи я увидел. Самоубийство вышло на первый план, но два других видения пока оставались для меня загадкой.
– Последний раз это блюдо я ела в Афганистане, – произнесла Софья, наматывая лапшу на вилку.
– В каком веке? – мой вопрос был больше неожиданным для меня самого, чем для Софьи, хотя она тоже удивилась, поведя бровью, но быстро справилась с ситуацией. Нельзя сказать, что я до конца поверил в ее бессмертие, но приняв правила игры, навязываемые мне (я хозяин, а к гостям лучше с почтением, да и выручила меня Софья все-таки), можно было докопаться до истины и раскусить, сидевшую передо мной обворожительную даму. Что действительно скрывалось за тем посланием в блокноте?
– В семнадцатом. Если точнее, я была на территории сегодняшнего Афганистана, которая на тот момент являлась частью Могольской империи.
– И вы, православная монахиня, жили среди мусульман?
– На тот момент я уже носила мусульманское имя и исповедовала ислам.
– Хм, теперь все ясно… Ну или почти все. Я видел три эпизода из вашего прошлого. Первый – как вы отреклись от веры. С вызовом уходили из маленького сруба на берегу озера в монашеской одежде. Это колоссальный грех. Вы предали веру, приход, монастырь. Вера впитывалась с молоком матери и играла очень большую роль для людей в прошлом. Отречься от веры все равно что предать мать, продать душу дьяволу… – Я замолк, ощутив, что тон голоса повысился и эмоции начали захлестывать. Софья слушала внимательно, но ничем не выдала своего отношения к моим словам. – Мне продолжать?
– Да, очень интересно. Что еще?
– Во втором эпизоде была неудачная попытка самоубийства, скорее всего не первая. Вы в лесу перерезали себе вены на запястьях. Безусловно, это тоже грех, и весьма тяжкий. По части грехопадения вы пали гораздо глубже, чем те, кого я видел до вас. Ожидал увидеть что-то страшное, но суть самых страшных грехов в том, что они с виду безобидны. А третий эпизод странный. Там был мужчина, сильно похожий на меня. Он, конечно, красавчик. Я немного похуже, но сходство между нами очевидное. Между вами была какая-то связь, наверное, вы муж и жена? Я видел ваш разговор в маленькой комнате. Там был стол, шкаф и два стула, и еще запомнилась керосиновая лампа. Когда вы ушли, тот мужчина даже уронил слезу… Можно задать вопрос?
Она кивнула, тщательно пережевывая пищу.
– Вы решили мне помогать, потому что я похож на него? Смысл жизни в помощи людям – это только красивые слова, ведь так?
– Мне бы хотелось, чтобы это были красивые слова, но правда в том, что они наполнены для меня глубоким смыслом. На вас кто-то выходил из спецслужб?
– Нет, – ее вопрос вызвал у меня усмешку. – Если все, что было в записке, правда, то им незачем на меня выходить, достаточно поставить прослушку, в том числе и через вас. Взять меня под колпак несложно. Я не обучен хитрым штукам, и бежать мне некуда, да и незачем. Значит, то, что я похож на того мужчину – совпадение, и я вызываю ваш интерес исключительно своей м-м-м… беспомощностью? Это у вас фишка такая?
– Если бы мне было тридцать три года, а не пятьсот, то я бы сильно обиделась… Спасибо, что выполнил мою просьбу. Было занимательно узнать, что ты увидел. Надеюсь, теперь мы спокойно можем расстаться. – Она встала. Спокойствие, излучаемое ею, удивляло. А что, если Софья и впрямь такая старая?
– Извините, если обидел, – пролепетал я, не в силах найти слова в свое оправдание.
– Все в порядке. – Она улыбнулась. – Осознание собственной «святости» и «греховности» окружающих, должно быть, тяжелая ноша. Я искренне сочувствую.
– Спасибо… Но не все так просто, как кажется… И я вам говорил, что считаю себя грешником, – в тот момент я чувствовал себя куском почки, что виден на экране монитора под прицелом аппарата УЗИ. Не обладая даром, что был у меня, Софья била точно в цель, я же не смог до конца понять увиденное в ее глазах – впервые я не мог точно интерпретировать свои видения.
– Я знаю, – она опять улыбнулась. – Спасибо за ужин. Лагман восхитителен. Мне пора, уже поздно, а завтра рано вставать. – С этими словами Софья направилась в коридор, изящно двигая бедрами, что облегала средней длины черная юбка. Строгий деловой костюм казался в тот момент прозрачным. Ровная белая спина, чуть заметные уголки лопаток и линия позвоночника едва просвечивали сквозь бирюзовую блузку, но я видел их живо, как художник, рисующий с натуры. Дикое неуемное желание охватило меня – нарисовать портрет. Вмиг вспомнились занятия в художественной школе, куда я ходил в далеком детстве. Большая любовь и тяга к искусству были забиты увещеваниями родителей, что всерьез этим мальчику заниматься не стоит: математике, физике и компьютерным наукам – да, а искусству – твердое нет. И я попался на эту удочку. На долю секунды сознание унесло м