– Спокойнее. – Он говорил, а жар, всепоглощающий, удушающий, не отпускал. – Замедли дыхание. Еще медленнее. Найди свой темп для работы с жаром и покой с пламенем.
Я прижимаю стекло к подушечке из пропитанной водой кожи, придавая ему округленную форму защищенной ладонью. Решение настолько впечатлило Авнера, что он похвалил мужа за то, что тот женился на такой изобретательной умнице. Но я понимала, что Авнер упрекал моих недоброжелателей.
Руку обжигает жар от печи, дым шипит и клубится, и я торопливо моргаю. Я сжимаю щипцы на конце расплавленного стекла и вытягиваю узкую ножку для кубка. Подвесив эту трубку на крючок, беру из печи вторую трубку, роняю на плоский камень каплю жидкого стекла для основы. Из ведра с водой достаю деревянную панель, вырезанную для меня Авнером, и расплющиваю шар. Снимаю подвешенную трубку и прижимаю ножку к центру основания, чтобы слились воедино. Уже похоже на сосуд. Щипцами совершенствую форму основания. Опускаю щипцы в воду и брызгаю пару капель туда, где стекло соединяется с трубкой. От резкого охлаждения возникает трещина, и можно отнять трубку от кубка.
В висках тупо пульсирует кровь: хочется пить. Авнер советовал добавлять в воду немного соли. Жажде придется подождать. Сейчас не время.
Другой трубкой я прикрепляю небольшой шарик жидкого стекла к основанию кубка, чтобы вернуть его в пламя. Теперь можно сформировать ободок. Закругляем отверстие, подгибаем края – получается аккуратный борт. Работаю быстро, пока сосуд не остыл, быстро и легко надавливаю, оставляя почти незаметную вмятину на ободке. Освобождаю готовый кубок от трубки, ставлю в нишу остывать. Всегда волнуюсь при выпуске творения в жизнь.
Я выхожу на воздух и долго пью прямо из кувшина. Какое облегчение вырваться из жары и распрямить спину. Ветер переменил направление и дует с запада мне в лицо. Пассаты с побережья Великого моря несут запах по всей земле. Расстояние, которое пешком проходишь за день, по небу преодолевается за утро. Такова сила ветра. Сила дыхания.
В порту Ашдод полно кораблей. Грузчики балансируют по доскам. На плечах у них мешки с крашеной шерстью. Они поднимают и грузят рулоны ткани. Может, когда-нибудь мои стеклянные изделия увезут в темных трюмах кораблей в далекие земли, на которые мне не ступить. От этой мысли меня охватывает восторг и стыд. Ишь чего захотела! Представляю свои творения семенами одуванчика, выпущенными на волю и расселившимися в экзотических империях и королевствах.
Дав согласие на мое обучение у Авнера, Захария поставил условие, чтобы оно происходило в Эйн-Кереме, а не в Хевроне. В Хевроне слишком много злых языков, которым до всего есть дело. Поначалу мне было не по себе от такой договоренности. Мастерская маленькая, Авнер стоял рядом, обучая меня и охраняя, но быстрая напряженная работа со стеклом вскоре захватила меня целиком. Каждая стадия требовала внимания и времени. И наконец! Ничто не сравнится с восторгом от первых непостижимых творений.
– Ты хотела сделать скалистого дамана? – спросил Захария, серьезно осматривая уродливый ком.
И я поняла, что он похож на кролика, который водится на берегах реки Иордан. Вот уши, морда, острые резцы, похожие на бивни.
– Брось его в огонь, – ответила я, забавляя Авнера паникой, когда кроличью каплю кинули в пламя.
Вернувшись в мастерскую, я осматриваю остывающее изделие: трещин нет. Я привожу в порядок инструменты, сметаю с пола пепел, пыль, битое стекло и снимаю с полки последнюю вещицу.
Когда я освоила ремесло, Авнер подарил мне небольшой ком необработанного стекла той самой прекрасной ошибки. Стекла, вошедшего в печь голубым, а вышедшего черным. Он попытался снова получить этот цвет, но неудачно. А значит, этот остаток – большая редкость. Я верчу вещицу в руках, зная, что Авнер восхитится ее совершенством. Но я добавила в нее тайник. Дело в том, что кусок полый, с конической пробкой, плотно прилегающей к расширенному горлышку. Я протерла шейку тонким напильником и снова нагрела ее на сильном огне, чтобы соединение исчезло. Внутри место для небольшого куска скатанного полотна или кожи, на котором можно написать молитву.
Теперь можно сделать вещицу, к которой я готовилась. Подарок Цаду, который он может носить с собой, куда бы ни отправился. Младшему брату так нравится оникс, черное вулканическое стекло из земли Хавила, что, как мне сказали, он носит камень в мешочке на поясе.
На первый взгляд камень Цада похож на творение Авнера, но внутри будет тайная молитва, чтобы его защитить, запечатанная незаметной крышкой.
Восторг от изобретения постепенно гаснет. За ним часто следует всепоглощающая печаль. Ибо что бы я ни создала руками, дыханием, ребенка мне родить не удалось.
В Хевроне женщины мне не улыбаются и не здороваются даже из вежливости, когда мы проходим мимо друг друга на рынке. Крепко держат за руки детей. Дети двоюродных братьев стали молодыми мужчинами и женщинами, обручены, некоторые женаты, и у них уже дети.
Встретив двоюродную сестру Ривку с пятым сыном Арье, я с болью увидела, как она прижала его к груди, словно пряча от сглаза. В лучшем случае меня не замечают. В Эйн-Кереме дышится легче, поэтому я чаще остаюсь там.
– Ты бы пошла на это, если бы я попросила? – в отчаянии спросила я Бейлу.
Может, мать права, и именно она должна понести от моего мужа.
– У меня не было бы выбора, – ответила она.
А на следующее утро она не пришла молоть зерно. Двор не подметен. Кувшины с водой все еще пусты.
Бейла ушла из страха, что я попрошу ее на самом деле. И как только она нас покинула, я погрузилась в работу по хозяйству и со стеклом. Я так быстро привыкла к одиночеству, что, когда оглядывалась на прошлую жизнь, мне казалось, что это не я, а кто-то другой. Когда-то я вылезала из окна и бежала на вершину холма под пронизывающим ветром, теперь в непогоду я закрываю ставни и шепчу молитвы.
В Хевроне меня прозвали Melḥa. Соль. Вещество, которое сохраняет, но в котором ничего не растет. Оно скорее отравит, чем даст семя. Но пока я работаю, меня поражает то, что для изготовления изделий из стекла соль необходима. Авнер научил меня, как ее использовать и в каком количестве для снижения температуры расплава. Без нее печь будет слишком горячей. Melḥa. Соль. Здесь она участвует в творчестве, дающем плоды.
– Ḥavivta?
Муж объявляет о себе ласковым обращением «дорогая». Он знает, что без спроса входить нельзя. Внезапный сквозняк или порыв ветра могут изменить температуру в помещении и испортить результат.
– Очень хорошо подгадал, – говорю я, приглашая войти. – Я как раз собираюсь начать новое.
Он присоединяется ко мне у окна и рассматривает вещицу.
– Paraḥta! «Птица!» – говорит он, видя в испорченном стекле столько же форм, сколько облаков в небе. Может быть, я вижу смутные очертания птицы.
Он шаркает взад и вперед по мастерской. И я догадываюсь. Есть новости. Судья принял решение.
– Он ее осудил, – сообщает Захария и медленно теребит кончики бороды.
Несмотря на жару в мастерской, меня знобит.
Новость из Сартабы, где Мариамну и ее мать держали в заложницах, принес Гамлиэль.
Когда Мариамна пришла на суд, она не испугалась криков толпы. Ее мать выкрикивала оскорбления, предала дочь, чтобы спастись самой.
Итак, по приказу Ирода Мариамну – его жену и мать четверых его детей – предадут смерти.
– Ее повесят, – говорит Захария.
При этой мысли на меня накатывает слабость. Фигурка птицы выпадает из рук и разбивается в пыль у моих ног.
– Инжир созрел рано, – замечает Захария, встречая меня в сумерках во дворе.
Я видела то же самое в долине, потрясенная тем, что многие плоды упали с изъеденной мотыльками и медососами кожицей, а гнилые бока остались нетронутыми.
– Земле польза, удобрится от падалицы, – говорит он.
С его словами усталость удваивается. Я извиняюсь и ухожу пораньше.
– Я скоро приду, – говорит он.
Он приходит раньше, чем я ожидаю. Я расчесываю волосы, не успев заплести. Он тянется к моей талии, целует. И мое тело его ждет. Я крепко его целую, и сначала он отстраняется, но я притягиваю его к себе. Его губы и руки исследуют каждый болезненный изгиб тела.
– О чем ты думаешь? – шепчет он, когда мы потом лежим вместе.
Я не говорю ему, что о нежной коже шеи Мариамны.
Он гладит меня по голове, его дыхание мускусное и сладкое, как сандаловое дерево, проводит пальцами по моей щеке, потом по горлу, и я вздрагиваю. Я отталкиваю его руку и подтягиваю простыню к подбородку. Закрываю глаза и молюсь о царице.
Через несколько дней после казни Мариамны Захария навещает меня в мастерской. Он знает, что я не спала. Он приносит виноград и стопку лепешек с маслом.
– Милая, поешь.
Я склоняюсь над вещью, требующей особого внимания, – заказом от египетского купца. Захария знает, что мне нельзя мешать. Но не уходит. Поворачивается и шумно выдыхает.
– Что еще? – нетерпеливо спрашиваю я.
– Цова хочет приехать в гости.
Я перестаю катать трубку. При упоминании о матери у меня дрожат руки.
– Я их пригласил, – сообщает он.
– Их? – Расплавленная масса теряет форму, сливаясь в однобокий комок, но мне уже все равно. Разве это не признак упорства мастера? Все бросить и начать заново. Желание из одного сделать другое.
Я подношу трубку к огню и поворачиваюсь к мужу.
– То есть она привезет брата?
Я дрожу от радости, что увижу Цада, которого когда-то приревновала, когда мать стала нас сравнивать. Первые слова он произнес на четыре месяца раньше меня, первые шаги сделал так быстро, не царапая коленями землю, – а я до двух лет падала, и священные тексты он знал наизусть к четырем годам.
– Я сам попросил, – говорит муж, и я, в грязном фартуке, отрываюсь от работы, чтобы расцеловать его в заросшие бородой щеки. – Что ты делаешь сегодня? – спрашивает он, похлопывая меня по спине, как ребенка.
– Подарок для Цада, – отвечаю я.
– Помни о долге, милая, – осторожно напоминает он. – Не балуй брата, чтобы наказать мать.