По дороге домой Мариотто молча прижимает меня к себе.
«Не родись женщиной, если хочешь, чтобы все было по-твоему», – вспоминаются мне слова Наннины Медичи.
– Кем же лучше родиться? – спрашиваю я.
Мариотто молчит.
В детстве я мечтала убежать от домашних дел. Освободиться от оков матери и отца и стать такой, как Лючия. Теперь мои семейные узы разорваны, но я не свободна. Я просто плыву по течению.
Придя домой, берусь за работу: соскабливать, измельчать, смешивать, проверять, снова начинать. В пигмент добавляю масло по капле, снова растираю, пока не начинают болеть руки. Полоса за полосой белого цвета по всей деревянной поверхности. Наклоняю ее и так, и эдак. Пока краска сохнет, чтобы отвлечься, беру стеклянный пузырек: этот черный цвет, улавливающий свет, покоится у меня в ладони. Как это похоже на Мариотто – подарить мне маленький мир контрастов. Как белый цвет искрится на черном стекле – именно то, что я полна решимости уловить.
Я откладываю флакон и возвращаюсь к дроблению и смешиванию в погоне за цветом, столь же неуловимым, как рай, пока лунный блеск не исчезает с реки.
Глава 12. Эйн-Керем, 29 год до н.э.
Утренняя луна прячется за горами.
– Я вижу их! – кричит Коринна с крыши, и самообладание, которое я стараюсь сохранить, исчезает напрочь. Бегу к воротам – точно так же я бежала к ним, когда мне было года четыре, я нашла в пыли медную монетку и спешила домой к отцу. Тяжело дыша от быстрого бега, я разжала кулак, чтобы показать сокровище. Отец усмехнулся, перекатывая монету между пальцами, прежде чем положить ее мне на ладонь. «К счастью», – сказал он. Сейчас я гораздо счастливее: мой брат наконец-то здесь.
Он рядом с матерью поднимается по крутому холму к нашему дому, сжимая поводья осла. Когда я приближаюсь, мать раскрывает объятия. Меня смущает эта наигранность, отвлекающая от объятий, в которые я жажду заключить брата. Я не отстраняюсь. Она обнимает меня, затем кладет руки мне на плечи и держит на расстоянии вытянутой руки. Лицо в морщинках, которых все больше, но сохраняет приятную симметрию и мягкие углы. Я вижу на ее лице кротость, которую не помню. Возможно, я вижу то, что хочу.
– Дай-ка я на тебя посмотрю, – говорит она, рассматривая меня. Оценивая.
Мне вновь вспоминается монетка, найденная в пыли. Мать не разделила восторга отца.
– Ты что, воровка? – спросила она. – А если владелец ищет эту монетку и не может найти?
Растерянная и пристыженная, я вернула монетку на место, отмеченное ищущими вороватыми пальцами несколько минут назад.
Мама сжимает мне плечи и обнимает снова.
– Я тебя не узнаю, – говорит она, отпуская.
А вот это загадка. Я прокручиваю ее слова в голове снова и снова в поисках худшего, потом лучшего, отметая и то, и другое.
– Sh’lama, сестра.
Мальчик рядом с ней подает голос, и теперь ничто не имеет значения, кроме него. У мальчика отцовские глаза, ростом он мне по грудь. Высокий для восьмилетнего ребенка. Он протягивает ко мне руки, и я притягиваю его к себе. Детское тело пышет жаром. Он утирает слезы.
– Ну что за глупости, – упрекает мать.
К нам присоединяется Захария, его намазанная маслом борода пахнет бальзамом, миррой и корицей.
– Sh’lama, теща, шурин.
– Abba сейчас тоже поздоровается, – сообщает Цад.
– Папа?
Отца я не заметила.
Братишка бежит к шатающемуся мужчине, который тяжело опирается на посох и что-то бормочет себе под нос.
Кто этот незнакомец, с трудом приближающийся к нам? Шаркает по земле, как старик? Когда он приближается, я вижу, как с нижней губы на бороду стекает слюна.
– Конечно, без тебя многое изменилось, – говорит мать тоном, который я хорошо помню.
Как странно видеть отца сморщенным и слабым: у меня в груди нарастает острая боль, и я кладу туда руку.
– Не суетись, – цедит сквозь зубы мать.
Когда отец подходит ближе, рот у него шевелится, подбородок дергается, будто его знобит.
– Sh’lama, abba, – здороваюсь я, целуя его в обе щеки. – Как я рада тебя видеть.
– Это Элишева, папа, – говорит Цад, представляя меня отцу.
Отец протягивает дрожащую руку, и я хватаю ее, вялую, холодную. Он меня не узнает.
– Sh’lama, тесть.
Муж здоровается с отцом, и отец качается, опираясь на палку.
– Почему вы не сообщили, что ему хуже? – говорю я.
– А ты знаешь волшебное заклинание, чтобы его вылечить? – язвит мать.
– Бе, ба, ба, – говорит отец, глядя на меня так, словно я должна его понять, будто ждет моего ответа.
– Не расстраивайся, папа, – успокаивает Цад. – Пойдем, посидим на ветерке.
Он берет отца за руку и ведет его к нам во двор. Мы идем следом.
– Ему нравится сидеть на воздухе, – объясняет Цад, пока Захария просит поставить стул под терпентинное дерево в центре двора.
И я понимаю, почему он кажется таким взрослым, мой братишка. Теперь он главный мужчина в доме.
Abba садится и закрывает глаза, когда ветерок колышет его бороду, тонкие пряди влажных от пота волос на его лысеющей голове вздымаются, как птичий хохолок.
– Ба, ба. Бе, бе, – тянет он, закрыв глаза.
– Да, папа, это прекрасно, – кивает Цад, соглашаясь со всем, что он понял, и вытирая лицо отца лоскутом ткани, принесенным Коринной. – Он снова начал ходить в прошлом месяце. – Цад изо всех сил старается, чтобы голос звучал радостно.
– Будем и впредь молиться о его здоровье, – говорит Захария, и я впервые вижу, как мать колеблется в покорном выражении.
– Не надо суеты, – качает головой мать. – Мы просто счастливы, что приехали.
Я бы приняла это за комплимент, но уж слишком хорошо ее знаю.
– Когда у тебя будет свободное время…
Она оставляет мысль недосказанной, и я понимаю, что она имеет в виду.
– Давно он такой? – спрашиваю я.
– Какое это имеет значение? – уходит она от ответа, поднося чашку, предложенную Коринной, к губам, и у нее трясутся руки. – Не обращай на меня внимания. Я устала с дороги.
Я жду продолжения. В ее словах словно сквозит раскаяние.
– Я все скажу тебе завтра, – добавляет она, оставляя меня ждать, что будет следующим: то, к чему я не готова, или то, от чего не смогу защититься.
Но она молчит. В ту ночь я не смыкаю глаз.
Утром abba храпит на тюфяке, который я постелила на крыше, на ветерке. Когда я ищу мать, Коринна показывает мне на верх холма: мать направляется к моей мастерской. Я догоняю ее у вершины.
– Боишься, что я что-нибудь там найду? – спрашивает она.
– Я рада тебе все показать, – вру я.
– Восторги – это для детей и мужчин, – отвечает она.
Когда мы добираемся до мастерской, обе запыхавшись, я с удовлетворением понимаю, что она пыталась меня обогнать.
– Этот ребенок хорошо ладит с отцом, – говорит мать, оглядываясь на наш двор, где Цад сражается с воображаемым противником, ныряя и петляя, поворачиваясь на левой пятке и нанося удары правой.
Отец хлопает в ладоши, Цад кланяется.
– Читает мысли легко, как Священное Писание.
– Он спокойный мальчик, – говорю я, чувствуя легкую ревность оттого, как мать хвалит брата.
– Слишком много времени проводит с отцом, – вздыхает она. – Так возле него и крутится.
Она замолкает и распахивает дверь в мастерскую. Оттуда вырывается теплый воздух. Иеремия поддерживает огонь в топке, зная, что я захочу показать матери работу со стеклом. Хорошо меня изучил. У нее вспыхивает лицо, и она отшатывается.
– Не женское это дело, – заключает она, просовывая голову и захлопывая дверь.
Она цокает, кудахчет и отряхивает руки, словно испачкалась от одной мысли о входе.
– Давай покажу, что я делаю и как, – предлагаю я, как будто ее шаг в дверь совершит чудо и внутри осуществятся мечты о более доверительных разговорах.
– В другой раз.
Она отворачивается.
– За моими поделками приезжают даже из Сирии и Египта.
– Могла бы заняться горшечным делом, если не знаешь, куда девать руки. Столько полезных ремесел.
Ее внимание переключается на брата, который ловит выскочившего во двор козленка.
– Я хочу, чтобы ты о нем позаботилась.
Вот зачем она приехала: попросить о помощи. Ей трудно управляться с больным отцом и сыном. Я волнуюсь. Возможность помочь с братом для меня – награда.
– Конечно! – отвечаю я. – Я все устрою. – Я быстро перечисляю все, что могу сделать: – Я найму учителя. Несколько учителей. И сама могу помогать. Отец научил меня очень многому. Дам ему все, что понадобится. Захария – терпеливый учитель, выучит с ним священные тексты.
Мать тяжело вздыхает:
– Какие у тебя странные мысли, Шева. Я же говорю не про Цада, а про отца.
Она начинает спускаться по холму, зная, что в очередной раз застала меня врасплох.
– Что касается Цада, он растет… И дети Ривки теперь тоже. Такие не по годам развитые. Я отношусь к ним как к собственным внукам. Да что там, тебе не понять.
Пока мы спускаемся, она приводит доводы, почему мой долг – ухаживать за отцом. Рассказывает о моих двоюродных и их детях, которые ей не внуки, но она им нужна, потому что надо брать лучшее из того, что есть.
Я молча иду за ней.
Во дворе abba говорит в небо:
– Ба, бе.
На лице матери появляется отвращение.
– Два дня назад он произнес «инжир», – вспоминает Цад, полный решимости найти закономерность в болтовне отца.
С терпентинного дерева над нами кричит птица, и отец указывает вверх, открывая рот, будто из него, как когда-то, вылетит поток умных слов.
– Видишь ту странную птицу? – спросил он, когда мы вдвоем шли в Хевроне к могиле Авраама. – Наверное, крачка или большой воробей. Никогда такого не видел. Смотри! – Он поднял палец. Птичка забила крыльями и взлетела. – Смотри! Видишь цвет под крыльями? Какой?
– Черный! Abba, я видела черный, – ответила я, от восторга хлопая в ладоши.
– Умница, наблюдательная, – сказал отец, гладя меня по спине. – Черные как смоль перья под белыми крыльями. Властелин мира любит удивлять.