Эудженио рассказывает, а мне кажется, моя кожа становится сальной.
Я разрываюсь от ненужных воспоминаний. Такое возникает довольно часто, но я с ними справляюсь. Заталкиваю глубоко-глубоко. Но в присутствии Эудженио я не могу их подавить, и теперь они поднимаются, пробиваясь на поверхность.
– Пойдемте, – говорю я, цепляя его под руку.
Мы бродим по улицам. Мимо шумных таверн на узких улочках, многоэтажных домов, стиснутых вместе, заслоняющих солнечный свет.
– Жаль, что у меня нет брата, такого, как вы, – говорю я, когда мы делаем последний поворот и возвращаемся к Сан-Микеле.
– Бабушка говорила, что если поделишься секретом, то станешь родней, – говорит он, явно желая, чтобы я с ним поделилась.
Но я не готова. Мой секрет – то, что произошло в темноте кухни.
Было бы ужасно, если бы Эудженио прочитал мои воспоминания.
– Я иногда слышу ее голос, – говорю я, решив поделиться другим секретом.
– Зии Лючии? – спрашивает он.
– Элишевы, – отвечаю я.
– И она толкает вас на возмутительные поступки?
Я смеюсь и качаю головой.
– Жаль, – говорит он. – Мне как раз нужны идеи.
– Для меня она настоящая, – отвечаю я. – Способная сойти с картины и взять меня за руку. Как Деву Марию.
На лице у него мелькает смутное подозрение.
– Расскажете, когда будете готовы.
– О том, что говорит Элишева? – спрашиваю я.
– Тайну, – отвечает он.
У меня горят щеки. Интересно, они раскраснелись?
– Вы не закончили рассказ о пальце Иоанна Крестителя на острове, – говорю я, меняя тему.
Он замолкает, как будто все выдумал.
– Вы врете? – спрашиваю я.
– Всю жизнь, – ухмыляется Эудженио. – Но не об этом, Бог свидетель.
Он осеняет себя крестным знамением.
– Тогда расскажите мне о пальце.
– Зачем спрашиваете меня, если можете говорить с его матерью? – дразнит он.
На площади звенят колокола, и Эудженио отвлекается.
– Знал ли Зио Ренцо вашу Зию Лючию? – спрашивает он.
От вопроса трепещет в животе.
– Она приходила в церковь, так что имя должно быть знакомо.
– Имени хватит. Мы, флорентийцы, впитываем сплетни как воздух. Они всасываются в легкие, когда открываем рот.
Я спросила падре Ренцо. Один раз.
– Не гоняйся за бабочками. Только расстроишь отца, – сказал он.
Этого хватило, чтобы меня удержать. Не огорчать отца было ежедневной целью детства.
– Еще раз извините, синьора Альбертинелли, – говорит Эудженио. – За мою бестактность в церкви.
– У нас общие секреты, мы друзья, – говорю я. – Для друга я Антония.
– Как считаете, Элишева когда-нибудь теряла веру? – спрашивает он. – Флорентийские женщины считали бы себя ближе к смерти, чем к материнству, если бы не родили до двадцати лет.
Я не думала об этом и смутилась.
– Наверное, святой не может потерять веру, – отвечает он себе.
– До того как стать святой, она была обычной женщиной, – оправдываюсь я.
Мне двадцать пять, а я так и не родила.
– Я наведу справки о вашей Зии, – говорит Эудженио, отходя в сторону. – Это Флоренция, – кричит он, пересекая площадь, целуя ладони и поднимая их небу. – Всем нужна семья, чтобы сводить с ума.
Глава 15. Иерусалим, 20 год до н.э.
Отец испытывает мое терпение. Я стараюсь помнить, что он делает все, что может. Мы восходим на последний гребень нашего путешествия через Иудейские горы, и паломники кричат и улюлюкают, когда в долине Хинном появляется в поле зрения Священный город Ершалаим. Каменные городские стены воздвигнуты высоко на отвесных скалах над глубокими ущельями, а из жаровен, стоящих перед входом в Святая Святых, поднимается дым.
– Иди, иди. Иди! – говорит мой отец. Он пытается вырваться вперед.
– Надо дождаться очереди, папа, – урезониваю я, утомленная и им, и длинной и шумной вереницей паломников, несущих скот и птицу, чтобы возложить к алтарю.
Речь у него значительно улучшилась, но разум все еще борется то с памятью, то с отчаянием. Когда его захватывают воспоминания, он становится своенравным, агрессивным. Я молюсь, чтобы он успокоился и не устраивал сцену у ворот.
Мы спускаемся по протоптанной тропе в долину, и мне интересно, как будет выглядеть Святой Храм, когда честолюбивые планы Ирода воплотятся в жизнь.
Он заявляет, что возродит великолепие Храма Соломона, удлинив стены на Храмовой горе с севера, запада и юга. Новый храм будет внушать благоговение паломникам, пришедшим по нашему пути на восходе солнца.
Иноверцы тоже ошеломленно замолкают. Проведя несколько дней и даже месяцев в дороге, невзирая на расы или религии, мало кто увидит великолепное сияющее сооружение – и останется равнодушным.
Пока новый Храм – это всего лишь обещание Ирода. Некоторые называют его мечтой сумасшедшего. Того, кто стремится завоевать доверие народа и вызвать восторг, завербовав десять тысяч человек и нагнав телег в качестве доказательства намерения воплотить план. Даже начали добывать камень. Колоссальные блоки для стен, поддерживающих площадь на обширной плоской вершине горы Мориа. Здесь будет стоять Храм. Святая Святых. Новый храм Иерусалима. Обновленное сердце Иудеи.
Внимание отца привлекла добыча камня. Как обычно, его неуправляемый разум колеблется между отчаянием и одержимостью; он полон решимости разгадать какую-то тайну, возникшую в его мышлении, или совершить что-то пришедшее на ум. Это паломничество в Иерусалим ничем не отличается от повседневности. Кажется, он не понимает нашей цели – посетить храм и помолиться, и вместо этого им движет его недавнее открытие: камень можно разрезать водой.
Когда Ирод объявил, что восстановит храм, разрушенный вавилонянами, он обучил тысячу священников для выполнения работ во внутреннем святилище, поскольку иноверцам запрещено входить в Храм. Планы Ирода всегда продуманные. Слухи разлетались быстро, обрывки сплетен превращались в нелепость, и отца заинтересовал процесс добычи камня, о котором ему рассказал сын Иски.
– В обнаженном камне делают прорези, куда молотками забивают бревна. Плотно в точеный контур того места, где надо разрезать камень. Заливают водой. Дерево набухает и – бац! – раскалывает скалу. Правда, сам видел!
Для отца это стало навязчивой идеей. Ему тоже хотелось это увидеть.
У южных ворот города в самой нижней точке долины радостно машет кузен Ошайя. Он притащил пару ягнят и птицу для пожертвований.
– Ханна и Иохим ушли всего час назад, – говорит он, обнимая нас обоих. – Отправились навестить больную мать Иохима.
– Очень жаль, что она нездорова, – говорю я, и у меня сжимается сердце оттого, что я их не увижу.
– Они ждали, сколько могли. Марьям так хотелось тебя повидать, она просила их задержаться.
Малышка Марьям, которая долго приходила ко мне в снах. Сестра моя, которую я ждала всем сердцем.
– Очень способная девочка, – говорит Ошайя. – Не болтушка, играет на моей лире, как ангел. Ханна рассказывает, что девочка не выходит из дома без флейты или бубна. Четырехлетняя девочка уже обо всем имеет собственное мнение.
Он хохочет, и у него краснеют щеки.
Отец начинает нести чепуху. Не знаю, намеренно ли, словно желая привлечь внимание. Я усердно молюсь, с просьбой ниспослать мне терпения, чувствуя, что хмурюсь, как мать.
Ошайя ведет нас к купальне Силоам, где мы совершим омовение, чтобы очиститься перед посещением Храма. Опять очередь, чтобы заплатить за вход, и отец стонет и нетерпеливо дергается, как козленок, натягивающий первую привязь.
– Он как ребенок, – сказала нам мать. – А тебе не помешает кое-что узнать о детях.
Каждый раз, когда нужно успокоить отца во время истерики или почистить его тунику и плащ от непроизвольных испражнений, я изо всех сил стараюсь забыть о злобе матери и вспоминаю, сколько времени он потратил, чтобы научить меня письму. Повторял для меня названия птиц и деревьев, времен года и молитвы, пока я не выучу их наизусть.
С пропажей воспоминаний и слов из отцовского сознания исчезли и границы, всегда разделявшие людей. Он не может различить, кто римлянин, кто еврей, кто фарисей, кто саддукей, кто иноверец.
– Не могу найти, не могу. Не могу найти здесь.
Отец стучит по голове костяшками пальцев, мы оба в смятении оттого, что он понимает, что потерял, не может найти нужного слова для выражения чувств.
– Все нормально, папа, – успокаиваю я. – С тобой пойдет Ошайя.
Лицо у него мгновенно сияет от радости.
– Да, да. В воду!
Потом отец осматривает воду, где проходит ритуальное очищение, и у него в голове восстанавливаются какие-то связи. Он берет Ошайю за руку и спешит к воде, заводя разговор, словно Владыка мира каким-то чудом развязал ему язык. Но я знаю, что это ненадолго.
После омовения мы поднимаемся по высоким ступеням храма. Шумят и спорят торговцы, блеют ягнята, громко воркуют голуби. На вершине во Дворе иноверцев священники учат сбившиеся в кучу группы, а люди толпятся и бродят по территории в мрачном восхищении или радостном восторге. Вокруг нас пьянящий смешанный аромат жертв, сожженных на костре, и ладана.
В святом месте отец снова обретает разум. Я облегченно вздыхаю, оказавшись предоставлена самой себе. Отступив, тихо начинаю собственные молитвы. Это наш Храм, в нашем Святом городе. Здесь и сейчас время растворяется в благоговении.
По пути через Верхний город к дому Ошайи отец спешит вперед, прокладывая путь и рассказывая о достопримечательностях. Выгравированный кусок прошлого, извлеченный из земли, как сокровище.
– Это дом Ицхака Коротышки. Он небольшого роста, но очень громогласный. В спор с ним лучше не вступать – проиграешь, и об этом узнает весь город.
– Я усвоил это на собственном горьком опыте, – соглашается Ошайя.
– А там! – показывает отец, выражение его лица, как я в моем детстве, ясное, заинтересованное. – Это дом Маринуса, обувщика. Лучше обуви не найти.
Я потихоньку отстаю, чувствуя вековую усталость. Оставляю Ошайю вести отца и болтать с ним. Беру передышку, пока он счастлив.