Он изучает панель, ходит по комнате.
– Измельченный жемчуг?
– Разве я могу себе это позволить? – спрашиваю я.
– Значит, что-то попроще, – говорит Мариотто, потирая подбородок.
– Смолотая яичная скорлупа? – догадывается Эудженио.
– Болван. Опытный глаз видит, что яичная скорлупа придает сероватый оттенок. Этот же белый, как Божья ночная сорочка.
– Подскажи, – просит Эудженио, протягивая руку Мариотто, чтобы рассмотреть цвет поближе.
Мариотто не дает, крепко сжимая панель.
– Если угадаешь первым, то разделишь с нами богатство, которое хлынет, когда мы продадим краску, – говорит он, вечно делая ставки, которые не собирается выполнять.
– Тогда я предполагаю, что это мрамор.
– Шут гороховый! – восклицает Мариотто, вскинув брови. – Мраморная пыль суховата для такого сияния.
– И его еще нужно добыть да привезти, – напоминаю я.
– Итак, твоя рецептура включает что-то местное? – отзывается Мариотто на намек.
– Его выкапывают из земли? – гадает вовлеченный в игру Эудженио.
– А ты думал, краски находят на небесах? Конечно, из земли.
– В земле и под водой, – подтверждаю я.
– В Арно? – спрашивает Эудженио.
– Allora! – смущенно говорит Мариотто.
– И в холмах, и в виноградниках.
Я сама волнуюсь.
– В виноградниках твоего отца? – спрашивает Мариотто, и я убеждаю его предположить.
– Не может быть? Так просто!
Он изучает панель, и на лице мелькает мрачное сомнение.
– Ну? Ты уже догадался.
– Альберезе? – говорит Мариотто, и я аплодирую.
Сам бы он не догадался, но рад, что произнес ответ.
– Забавно, – говорит Мариотто. – Браво! Хорошая работа!
– Но камень – это только часть ответа, – волнуясь, говорю я. – Состав тоже важен.
Услышав это откровение, Мариотто мрачнеет. Как будто его не предупредили, что надо угадать что-то еще.
– Olio di noci? – спрашивает Эудженио, и Мариотто смотрит на него, недовольный тем, что его перехитрил человек, не имеющий таланта к искусству.
Даже я удивлена, откуда он знает.
– Так написано на бутылке, – сообщает Эудженио, указывая на коричневую бутылку на столе. – Масло грецкого ореха.
– Твой друг – наглец, – заявляет Мариотто, нюхая масло. – Какое странное сочетание.
Тишина.
– Не только ореха, но и немного из льняного семени, – добавляю я. – И хорошо бы подогреть на солнце.
– Жена думает, что она аптекарь, – изрекает Мариотто.
– Нужны бегун для измельчения и пластина.
Я беру тяжелую мельницу, которую приобрела, продав пару сережек, и показываю ему поверхность.
– Обе поверхности надо зачистить песком. Это создает лучшую текстуру, потому что захватывает массу и вытесняет воздух.
Мариотто, ничего не говоря, протягивает мне панель.
– Вид уксуса тоже важен, – настаиваю я. – А новое масло замедляет высыхание. Но промыть смолотое, Мариотто, – это часть секрета! После растирания с уксусом, конечно. Эудженио, вот смотри, сначала смесь чернеет!
Я показываю ему пластину, на которой молола. Знаю, что хвастаюсь, пытаясь поделиться всеми находками, рассказывая действия сумбурно, не по порядку.
– Промываем и мелем много раз! Только тогда можно добиться самого яркого белого.
Мужчины наблюдают за мной. На лицах нет особого благоговения. Возможно, их огорчило упоминание о многочисленных промывках.
– Альбертинелли? Ты там?
Голос доносится снизу, с площади, и Мариотто выглядывает из окна.
– О господи! Это опять Санти. Скажи ему, что я уехал в Рим.
– После того, как несколько минут назад вы с ним виделись здесь, во Флоренции? – удивляюсь я. – Чего ты так боишься Рафаэля Санти?
– Я не из-за денег, – кричит Рафаэль с улицы.
– Ты искуситель, Санти. Не врешь? – отвечает Мариотто.
– Вернулся Альфонсо. Привез новости от Баччо из Рима, – сообщает Рафаэль.
Мариотто спешит вниз по ступенькам, ругаясь себе под нос.
– Что наглец, это правда, – признает Эудженио, вытаскивая из-под камзола сложенный листок, когда Мариотто уходит. На нем черные кудрявые строки, написанные рукой падре Ренцо.
– Ты выдрал из журнала лист? – ужасаюсь я.
– Ее приняли монашки обители Санта-Марии, – отвечает он, не обращая внимания на обвинения.
– В Фьезоле? Так близко?
Я поражена. Не дышу. Все это время она была почти рядом.
– Смотри сама.
Беру листок и читаю. Вожу пальцем по строкам.
– Есть кое-что еще.
Он вытаскивает из кармана второй сложенный листок и разглаживает на столе.
– Тут о ребенке. Девочка. Имя не записано.
На мгновение накатывает воспоминание: я в старой бабушкиной комнате, теплый распухший живот Лючии под моей ладонью. Толчок ребенка, заставивший ее покинуть наш дом. Незамужнюю. Бесчестную.
– Ты уверен? – кричит Мариотто, и мужчины возвращаются с улицы.
– Вернемся к этому позже, – говорю я Эудженио. – Если я не спущусь к мужу, будет кулачный бой.
В коридоре говорит и размахивает руками Мариотто, и даже обычно сдержанный Рафаэль, кажется, взволнован.
– Buongiorno[36], синьора Альбертинелли. Простите мое вторжение.
– Ну что вы, Рафаэль. Мы всегда вам рады.
– Не с такими новостями! – возмущается Мариотто. – Черт бы его побрал! Приходит, когда не приглашали. Сначала требует денег, а заказчики мне еще не заплатили, а теперь возвращается, чтобы сообщить, что заболел дорогой Баччо.
– Кажется, малярия, – сообщает Рафаэль подробности, которых Мариотто не знает. – Много заболевших – те, что живут у реки.
– Я поеду к нему, – решает Мариотто.
– А Медичи надо уведомить? – напоминаю я, так как он уже просрочил их заказ.
Мариотто, даже если едет в Фьезоле, что совсем рядом, часто задерживается на недели.
– Да пошли они, эти Медичи! – ворчит Мариотто. – Рафаэль, прости меня. Мы с тобой разные, но оба любим Баччо, sì? Ты потерпишь меня, если я поеду с тобой? В Рим?
– Только ради нашего друга, – отвечает Рафаэль, держа в руке шляпу и прижимая руку к сердцу, показывая благодушие.
– Вот за это тебя и любит Баччо, – рассуждает Мариотто. – И поскольку у меня этого нет, я уважаю стремление помочь.
– Я еду завтра. С первыми лучами солнца, – сообщает Рафаэль.
А меня беспокоит, что после таких новостей о Баччо, несмотря на добрые намерения, Мариотто на всю ночь пойдет по пивным и не вернется.
– Зайди за мной. Я буду ждать, – просит Мариотто.
– Пообедаете с нами? – приглашаю я Рафаэля.
– Яичницу не предложу, подгорела, – признается Мариотто.
Честное горе из-за ерунды.
– Меня ждет невеста.
Рафаэль косится на Эудженио, который присоединяется к нам.
– Вы сделали предложение Марии?
Хлопаю в ладоши.
– Да не женится он, – говорит Мариотто, отбросив учтивость.
Я укоризненно на него смотрю.
– Боже мой! Женщина, не выносящая лжи, испепеляет меня взглядом за правду.
– Мы незнакомы.
Эудженио поднимает руку, приветствуя Рафаэля.
Самообладание художника на мгновение ему изменяет.
– Sempre un piacere, синьора Антония. Всегда приятно, – говорит Рафаэль, поднося мою руку к губам.
Он задерживает поцелуй.
– Санти, я человек ревнивый, – говорит Мариотто. – Веди себя прилично.
Но не замечает, что, прижимаясь губами к моей руке, Рафаэль не сводит глаз с Эудженио.
– Работа вашего мужа над La Visitazione не уступает работе монахов, – говорит Рафаэль, когда я провожаю его до двери. И я знаю, что это сравнение с фра Бартоломео предназначено не столько как комплимент Мариотто, сколько для того, чтобы заверить меня в его уважении к работе моего мужа.
– Я был маленьким, когда потерял мать, – говорит он, останавливаясь у двери. – Его Елизавета чем-то ее напоминает.
Не отвечаю, чтобы не расплакаться. Мне Елизавета напоминает Лючию.
– Только ему не говорите, что я так сказал. – Рафаэль надевает шляпу на прекрасные волосы. – Domani.
– Да. До завтра.
Иду за Мариотто в спальню.
– Я хочу поговорить о моей краске, пока ты не уехал.
– С таким умом занялась бы лучше изготовлением лекарств, – говорит он с внезапно изменившимся настроением. – Тратишь время, возишься в грязи, смешивая краски для нищих художников.
– Я испытаю и продам краску. Мы сможем расплатиться с Рафаэлем.
– Мне надо отвезти Баччо рисунок о крещении, – говорит он, явно теряя интерес к тому, что я хочу сказать.
Панель с моим белым отодвинута в сторону с кучей других обрезков.
– А какое наслаждение смешивать белый с другими цветами. Глянь сюда. Видишь оттенок?
Беру панель, на которой полоски были окрашены красной и синей краской.
– Ты сам убедился в его достоинствах, – настаиваю я, отчаянно пытаясь привлечь его внимание, добиться его согласия. – Я хочу дать краску некоторым художникам, чтобы они попробовали сами.
Хожу за ним по пятам, пока он ищет карикатуру, которую вполне мог бы нарисовать на бумаге, но в равной степени мог только подумать об этом.
– Мариотто, посмотри сюда. Блеск идеален для скулы, для выпуклости губ. Блеск в глазах.
Кажется, у него появился интерес, и он поворачивается, чтобы окинуть взглядом панель в моей руке, на мгновение забирая ее у меня, а затем возвращая.
– У меня сейчас нет на это времени, – говорит он, разбрасывая какие-то стопки, глядя невнимательно.
Находит тапок, надевает. Ищет другой, забыв, что искал рисунок для Баччо.
– Проклятая служанка спрятала мою тапку.
– Я хочу предложить его Понтормо. Чтобы попробовать.
– Нет! – Мариотто бьет кулаком по столу, раскидывая кисти.
– Почему? – спрашиваю я, боясь, но не желая отступать.
– Красками торгуют продавцы! Мужчины, не женщины. Dio mio, женщина! Ты как художник, который не видит рогов у ангела. Твой белый хорош, но ничего особенного. В глаза не бросается. Внимания не привлекает. Не танцует.
– Это же не медведь, привезенный для развлечения Медичи, – говорю я. – Что ты имеешь в виду – «не танцует»?