Будет знать, как обращаться с мужчинами, которые почти ежедневно приходят требовать выплату долгов Мариотто.
Я продала все, что могла, включая маленький золотой крестик, единственное мамино украшение. Но выплата долгов только побудила других потребовать деньги. Даже Рафаэль, как всегда извиняясь, подал в суд, где я подписала требование о возмещении ущерба. Но я могу платить только частями. Денарий за денарием. И с каждым месяцем плачу все меньше. Я пытаюсь подавить обиду, поскольку растущий успех Рафаэля и его назначение самим Папой, похоже, подразумевают, что он не бедствует. Я пыталась содержать таверну, но не могу позволить себе прислугу. Я едва успеваю справляться с делами.
Каждый день я преклоняю колени в церкви, сложив руки в молитве и прижав лоб к костяшкам пальцев. Я стараюсь сосредоточиться на прошении к Господу нашему и Пресвятой Деве Марии, но затем мой разум отвлекается. Как бы я жила, если бы Мариотто помог мне проверить белую краску? Довести до совершенства? Как бы я жила благодаря ее успеху?
Придя домой, я вижу у порога мальчика. Бархатный камзол на нем говорит о том, что в его семье водятся деньги.
– Giorno, синьора Альбертинелли. Я привез это от фра Бартоломео, который посылает его наилучшие пожелания.
– Ты Джулио, новый ученик Баччо? – спрашиваю я, принимая из его рук небольшую шкатулку.
– Я Гоффредо ди Марко, сын Людовико, синьора, – отвечает он. – Я предпочитаю имя Фредо.
Он роется в сумке и подает мне шелковый мешочек.
– La chiave. Ключ.
– Ты приехал из Рима? – спрашиваю я, впуская Фредо, и ищу кошелек, чтобы заплатить за доставку.
– Из Монтеварки. Фра Бартоломео приносит извинения за задержку. Он рисовал для Папы Льва.
Глаза мальчика загораются от таких важных связей.
– Расскажи мне о картине, – говорю я, скучая по суете, по гаму художников, когда-то собиравшихся в нашем доме, и вспоминая, как работал Мариотто.
– Изображение Христа для Храма. Влияние Перуджино очевидно. Бартоломео – мастер гармонии.
Меня забавляет искренность проницательного мнения мальчика.
– Ты хочешь стать художником, Фредо?
– Отец говорит, что я буду купцом.
– Купцы живут хорошо, – говорю я.
– Торговля предсказуема. Искусство – приключение.
Его красноречивая страсть, как и у Микеля, выражена кратко, но заразительно.
– Твой отец – друг монаха? – спрашиваю.
– Он заказал портрет моей сестры. Она на два года моложе меня, – отвечает он. – Отец ее балует.
Я предлагаю мальчику монеты. Стыдно, что могу дать очень мало.
– Это на кисти и краски.
Он держится неуверенно.
– Отец не одобрит.
Мне полегчало. Самой нужны деньги.
– Ты путешествуешь один, Фредо?
– Отец привез ткань из Рима для герцога Урбинского. Я здесь с ним и дядей. Они надеются, что я научусь ремеслу.
– А потом вы возвращаетесь в Монтеварки?
– Послезавтра. А на следующий день обратно в Рим.
– Тогда, Фредо, пожалуйста, передай отцу, что вдова Мариотто Альбертинелли и давний друг фра Бартоломео просит ее навестить. У меня есть кое-что важное, и я хочу попросить вас доставить это в Рим.
Фредо явно нервничает, что надо обратиться к отцу с просьбой.
– И передай ему, что синьора Альбертинелли шлет привет матери герцога Урбинского. Леди Альфонсина была большой поклонницей мужа и щедрой покровительницей.
Кажется, он успокаивается. Расскажет отцу о важных связях.
– После заката я приведу отца, – кланяясь, сообщает Фредо.
Лишний жест, но милый. Шкатулка, доставленная Фредо, легкая. Я несу ее наверх, в кабинет, и кладу на стол Мариотто. А рядом сумочку с ключом. Немного мешкаю, хочется и поскорее открыть, и в то же время помедлить с этим, ведь неизвестно, что там. Я вытряхиваю ключ из мешочка и вожусь с замком. Кручу туда-сюда, пока замок не щелкает.
Шкатулка полна разорванных набросков и нацарапанных записок с обещаниями выплатить долги. Словно их разорвали в порыве ярости, потом, в порыве раскаяния, собрали. Я просматриваю каждый, пытаюсь собрать воедино. Беру новые из коробки, разочарование растет: ни один из фрагментов не подходит.
Я хватаю шкатулку со стола и швыряю ее через всю комнату. Кусочки трепещут и разлетаются, как огромные снежинки. Я падаю на колени среди фрагментов и плачу, а потом стучу кулаками по полу.
– Ты не оставил мне ничего, кроме долгов, лжи и загадок, Мариотто Альбертинелли! – кричу я с такой силой, что если бы духи слышали живых, то и муж услышал бы меня. Бросая вызов Священному Писанию, проповедующему с церковной кафедры не связываться с демонами, не воскрешать мертвых, я призываю его подняться и появиться здесь, в этой мастерской, где я создала белую краску, рецепт которой он продал будто собственный.
Духи не приходят. Нет и изменившегося призрака Мариотто, с уложенными волосами, наконец чистыми, не перекрученными чулками, манишкой без пятен от Создателя. Успокоившись, я собираю кусочки один за другим. Поднимаю перевернутую шкатулку. Толстое бархатное покрытие соскальзывает на пол. А вместе с ним и набросок.
Он небольшой, но четкий. Елизавета и Мария в окружении двух других женщин. Не изображение из церкви. Из монастыря Санта-Мария. А у нижнего края наброска стоит клеймо художника – Лючии.
Лючия оставила много набросков. Какие-то для меня, несколько для мамы. Часть мы нашли в коробке в старом бабушкином буфете. Может, после маминой смерти отец нашел их, показал Мариотто на какой-нибудь пьяной встрече. Чтобы посмеяться над женщиной, которая считала себя художницей и пыталась скопировать его картину.
– Все, что рисует проклятый Рафаэль, он ворует у меня, – бушевал перед моим мужем Микель. – Какой он художник, он вор.
– Между парой художников с одним и тем же замыслом расстояние минимально. Надо научиться жить с этой удушающей правдой, – заявил Мариотто.
Я укладываю набросок в шкатулку, закрываю, запираю на ключ. Я придержу гнев до исполнения новой цели. Выяснить правду. Потому что я люблю эти образы, и если они задуманы Лючией, то она более, чем прежде, заслуживает восхищения.
Они появляются на закате. Высокий, широкоплечий отец Фредо, его дядя, приземистый и косоглазый. Я прячу усталость за самым радушным приветствием, на которое способна.
– Я Людовико ди Марко, а это шурин, Алессио ди Джорджио.
Я подаю вино и предлагаю свежеиспеченные хлебцы с корицей, изюмом и финиками. Когда они усаживаются, перехожу к делу.
– Синьор Людовико, знаю, что вы приехали ненадолго и очень заняты, так что не задержу.
– Гоффредо говорит, что вы хотите что-то передать Фра Бартоломео, – заявляет Людовико. – Брат Бартоломео нам друг, и я с радостью помогу.
Я мешкаю, настраиваясь разговаривать с этим человеком с уверенностью, к которой он привык во время сделок.
– Я потеряла родителей и мужа, а теперь мой дорогой друг лежит в забытьи, из которого никто не может его пробудить, – прозаично сообщаю я.
Мужчины невозмутимы, но Людовико наклоняется в кресле, покручивая кольцо с огромным изумрудом на пальце.
– Продолжайте.
– Я ожидаю ребенка, и мне не хватает семьи. В Риме живет моя кузина по матери. В детстве она была мне больше чем тетя.
Людовико бросает взгляд на юбки, прикрывающие живот.
– Муж умер, когда я была на первом месяце, – сообщаю я, отметая очевидное подозрение.
Он краснеет.
– Если вы мне поможете, я вознагражу вас за услугу, – говорю я, быстро пробегая эту часть и пытаясь сохранить спокойствие.
– Я понимаю ваше положение, – говорит купец, откидываясь в кресле и скрещивая ноги. – Вы хотите, чтобы я отвез письмо?
– Я хочу, чтобы вы отвезли меня, – отвечаю я и смотрю, не откажется ли он.
Они переглядываются, Алессио морщится и ерзает в кресле.
– У нас только пара лошадей. И вы должны уметь ездить верхом.
– Я умею. Если вы с синьором ди Джорджио поедете вместе.
– А сын? Пешком пойдет?
– Почему бы не оставить Фредо здесь, во Флоренции? – предлагаю я. – Я бы позаботилась, чтобы его обучали живописи лучшие друзья моего мужа или ученики.
Не могу понять выражения лица Фредо: страх это или недоверие.
– Предложение неуместное, – говорит Людовико. – Интерес сына к искусству – просто фантазия.
– Я слишком долго жила среди художников, чтобы не понять, что вижу в вашем сыне, синьор Людовико. Уж не купец ли должен знать, что его сын унаследует стремление самому проложить себе дорогу. Обучившись у мастера, он может, по крайней мере, утверждать, что прошел хорошую школу. Вы бы предпочли, чтобы он занимался искусством под вашим наблюдением? Или однажды проснуться и обнаружить, что он сбежал с гуманистами по зову сердца?
– Что знает мальчишеское сердце? – говорит Людовико, и Алессио хихикает.
– Вы когда-то были мальчишкой, может быть, сами расскажете? – отвечаю я, стоя на своем. – Здесь, во Флоренции, из фантазии может получиться выдающаяся карьера.
– Кого из художников вы можете предложить? – спрашивает он.
– Понтормо, Франчабиджо, – отвечаю я. – Может быть, Инноченцо да Имола или Буджардини.
Он впечатлен.
– И Микеланджело нас часто навещает, – закидываю я лучшую приманку. – Всегда со своим мнением. Не для смиренных духом, а для желающих учиться. Он не удержится от критики. Он один из лучших художников Флоренции, но у него не хватает такта.
Торговец притопывает ногой, думает.
– А как вы перенесете поездку в вашем состоянии? – спрашивает Алессио.
– Я беременна, а не калека, – усмехаюсь я. – Я поеду обратно через неделю, максимум две. Фредо сможет вернуться в Рим на той же лошади с отчетом от учителей. Если они скажут, что таланта нет, вы закроете эту тему.
– Мы заберем вас через пару дней, – говорит Людовико, вставая со стула.
– А места для сундуков, набитых духами и платьями, не будет, – ворчит Алессио.
– Если вы не хотите их брать, синьор ди Джорджио, – отвечаю я, – я их оставлю.
Наверху я бросаю в сумку скудный багаж. Посмотрю на выражение лица Алессио, который его увидит. Кла