Муж машет рукой с крыши, и я маню его вниз, хотя втайне желаю ему в этот момент быть где угодно, только не здесь. Вскоре он окажется в центре внимания. Понять его непросто, надо научиться читать по губам, и мы с кузиной не сможем посекретничать несколько дней.
– Тебе приснилось? – спрашивает она решительно, Захария уже с нами.
Мне не нужно отвечать – она это чувствует.
– Поговорим потом. О горé.
Приют мы находим в мастерской. Кажется, Марьям не устает наблюдать, как я работаю, как я создаю каждый сосуд, как будто так было всегда. Иногда я поднимаю глаза и вижу, как она на меня смотрит, а на лице выражение такой доброты, что у меня подпрыгивает сердце и толкается ребенок. В другой раз она ставит перед окном табурет и садится прясть. Останавливается, чтобы походить по комнате, тихонько постукивая в бубен, который носит с собой с детства. Она всегда рядом, чтобы вытереть мне лоб, наполнить кувшин родниковой водой. Интересно, не отвлекает ли меня компания, не потому ли я чувствую жар больше, чем обычно, и мне труднее обращать внимание на дыхание. Или, может быть, это потому, что скоро наступит время. Тихий момент в нашем разговоре. Пауза, отягченная бременем, как мой живот, означает, что все остальные темы исчерпаны. Пора начинать разговор, ради которого, как я понимаю, и явилась юная кузина.
– Не стоит недооценивать беседы, – отчитывала меня мать, когда я воротила нос от женской болтовни, сплетен, домыслов. – Именно так женщина находит свое место в кругу других.
Так было и у нас с Марьям. Осторожничаем, пока говорим о ткачестве и шитье, о мужьях и общих семейных воспоминаниях. Прокладывая себе путь к самому интимному пространству между любыми двумя женщинами, где каждая знает, что то, чем мы делимся, навсегда станет либо сокровищем, либо оружием в руках другой.
– Ты горячая, – говорит она, касаясь рукой моего лба.
Марьям кладет влажную ткань мне на шею, подносит чашу с нектаром, который выдавила из гранатовых зерен, к моим губам, а я провожу светящийся сбор через пламя, вынимаю его и осторожно дую, кончик набухает. Затем помещаю его обратно в огонь, при постоянной температуре.
– Мы к этому привыкли, – говорю я, имея в виду ребенка и себя. – Он брыкается, как ослик, когда мне нужен свежий воздух.
Я протягиваю руку, и она передает мне щипцы, чтобы придать форму стеклу. Она знает, что мне надо молчать, пока работаю со стеклом, ослабляя сборку, чтобы стороны были гладкими, симметричными. Это будет ей подарок: домой, в Назарет, она заберет чашу.
Я бросаю щипцы в ведро с водой и возвращаю сосуд в огонь. Вынимаю его обратно и дую в трубку.
– Ужасно красиво, – говорит Марьям.
Языки пламени лижут стекло, инструменты шипят, падая в воду.
Я вытаскиваю деревянную форму из воды и кладу в нее сбор, чтобы сформировать шар, который станет чашей.
– Тебе снова это приснилось? С тех пор, как я приехала? – спрашивает она.
Я не могу оторваться от стекла, иначе оно слишком быстро остынет и я потеряю изделие.
Каждую ночь, пока она гостит, мне снится гора. Обрушивающиеся камни, взлетающие в небо. Дрожащая земля раскалывается. Мое дитя хватает грудь. Остается только одна тропа, она ведет к горе. Я бегу к ней. Пыль и песок забивают рот. Марьям встает и подходит к маленькому окну. Ее внимание обращено к высокой вершине над нами, мягкая дуга залита солнечным светом.
– Другую трубку, – говорю я, и она спешит подать вторую трубку, которая в пламени с малым сбором жидкого стекла превратится в основание чаши.
– Я пишу иногда, тайно, – признается она. – Иосиф не знает.
Она по-детски смотрит на меня.
– Он писать не умеет. И я не хочу его обижать.
– Пишешь священные тексты?
– Люблю писать песни, – отвечает она. – Он так тщательно за мной следит, что у меня не остается для себя времени. Теперь я редко бываю одна. Но пытаюсь писать до его прихода. И до прихода служанки. Или кузена Ионы, который заполняет время между двумя другими.
– Звучит как задание, – замечаю я.
– Беременность – это задача, – говорит Марьям, прижимая пальцы к вискам.
Я считаю, что первые месяцы беременности самые трудные, и вижу, что Марьям чувствует ту же усталость.
– После следующего месяца ты почувствуешь себя лучше. Тело приспосабливается к переменам.
– Я имею в виду не только ребенка, – нетерпеливо говорит она. – А сны, видения. Картины, возникающие у меня в голове, когда люди разговаривают. Картины, предсказывающие будущее.
Она с вызовом выдерживает мой взгляд. Подталкивает меня спросить подробности. Я отворачиваюсь.
– Даже ты отказываешь мне, – говорит она, и ее голос прерывается от горя.
И вот я снова перед маленькой девочкой, которая попросила меня стать ей матерью. А я отвернулась. И что же – опять отвернуться?
Я откладываю работу и смотрю Марьям в глаза. Они полны слез облегчения от моего молчаливого согласия. Потом на ее лице мелькают мириады выражений. Словно она сортирует каждую мысль, посетившую ее в жизни. Я вспоминаю двоюродного дедушку, на чьем лице сменялись самые ослепительные улыбки, недовольные гримасы и удивление, когда он что-то рассказывал или слушал нас, чуть наклоняясь в сторону или вперед, подставляя ухо тому, что говорится. И как было радостно ощущать, что к тебе прислушиваются.
– Как мне удержать все это в голове? – спрашивает Марьям, прижимая ладонь ко лбу, щеки раскраснелись от разочарования.
– Люди говорят, что хотят знать правду, но только если она не расходится с их поверьями. Правда – настоящая, живая сила. Она зарождается и хочет выйти на свет. И найдет способ. Как дожди, рождающие реку посреди пустыни, правда кочует. Ищет пути-дороги. И, как и вода, найдет.
Ребенок во мне ворочается и толкается. Марьям не сводит с меня глаз.
Выражение ее лица меняется на моих глазах, как у двоюродного дедушки, словно она следует за моими мыслями.
«Позволь мне рассказать тебе, что я знаю».
Голову распирает. Кожу покалывает. Я волнуюсь так же, как когда танцевала в бурю. Слышу мысли Марьям, будто она говорит вслух. Сопротивляюсь. Но давление нарастает и распространяется от головы вниз по шее, по плечам, заливает позвоночник. Грудь загорается, раздуваясь, как расплавленное стекло на трубке. Я поддаюсь и все впускаю. Поток ярких образов, как будто я и сплю, и бодрствую. Они тяжелые, как камень, и легкие, как перья, несущие семя одуванчика.
Я вижу нас обеих, мы старше, возможно, старухи. Разрывая одежду, скорбим о сыновьях. Мое тело омывается энергией, волна за волной. Железные гвозди вонзаются в плоть, наточенный меч поднимается высоко и тяжело опускается.
– Хватит, – говорю я.
Тишина.
Марьям рядом со мной плачет. Ее голова у меня на коленях, горячая под моими ладонями. И я понимаю тяжесть, которая на нее давит.
«Проклятие ясновидения», – называла это бабушка.
Для тех, у кого дар предвидения. Этих женщин, когда-то почитаемых пророчиц, больше не поощряют делиться тем, что они видят. Мудрость – не женское дело.
Так мы сидим долго: ее голова у меня на коленях, мои руки у нее на голове. Тепло наших тел передается друг другу. Мрачная ясность, говорящая о предстоящих тяготах, приносит странное спокойствие.
– Если мы переживем сыновей, какой во всем этом смысл? – тихо спрашивает Марьям.
Я собираю силы, чтобы поделиться тем, что знает мое сердце.
– У нас родятся сыновья.
Марьям откидывается на спинку стула, ее влажные глаза сужаются вокруг мыслей в голове. Я вытираю ей слезы.
– Иногда я вижу только частично, – говорит она. – Но в каждом фрагменте вижу гору. И пыль. Большие облака пыли, закрывающие небо.
Я дрожу, когда она это говорит. Запах пыли стоит в носу. Вкус песка на зубах. Горе перекрывает горло.
– За сыновьями придут, – говорю я.
Она не отрицает.
– Как увидишь вздымающуюся пыль, беги к горе, как во сне.
Роды проходят быстро. Сейчас первый месяц лета, но жара стоит нестерпимая, мы взмокшие от усилий, когда Йоханан – крупный, мокрый и громкий – выходит в мир. Марьям подхватывает его и подносит к моей груди. И как только ребенок начинает сосать, долину накрывает дождем.
– Дай ему почувствовать дождь.
Я прошу Марьям взять ребенка на улицу, чтобы новая, нетронутая миром кожа ощутила чудо дождя. Так необычно, что в это время года с небес течет вода, смачивая землю, очищая воздух.
Она берет извивающееся дитя и возвращает мне спокойным, расцелованным дождем. По его лицу стекают капли. Я шепчу, чтобы он запомнил этот дождь, благословляющие капли.
Если наступил последний момент настоящей радости в моей жизни, этого достаточно. Йоханан у меня на руках, его отец радуется, голос к нему вернулся, но он еще не произнес связных слов, потому что плачет. Странный гортанный всхлип человека, смирившегося с отцовством.
Моя новая семейная жизнь началась шумом благоухающего ливня. А пока пусть освежится пересохшая земля. Осядет пыль.
Часть 3
ПОЛУПРАВДА – ЦЕЛАЯ ЛОЖЬ.
Глава 22. Аделаида, 2018 год
Неизбежный трепет завершения: рука дрожит. Изящные профили двух вышитых фигур очищены, являя одно лицо помоложе, а другое с очерченными морщинами, указывающими на старшую. Каждая крошечная петелька их кружевной вуали в идеальном состоянии и, пришитая на место, служит доказательством моей убежденности в том, что это «Посещение». Елизавета и Мария. Элизабетта и Мария. Элишева и Марьям.
Восстановленные женские одежды повторяют контуры их тел. Пожилая женщина наклоняется над вздутым животом, показывая мне, что у нее второй триместр срока. Накидка младшей облегает тело, набухшая грудь выделяется на фоне стройной фигуры, говоря о ранней беременности.
Я зажимаю рукой острую, колющую боль за пупком. Тело расширяется, чтобы удерживать то, что растет внутри. Так было и с Джонатаном, но не столь настойчиво. Когда я наклоняюсь над работой, это не помогает, поэтому я встаю, и все проходит. Когда я позвонила в клинику, чтобы отменить процедуру восьмого августа, врач сразу перезвонила. Нужна ли мне юридическая консультация по вопросам опеки? Она могла бы порекомендовать сотрудников. Не сейчас, заверила я ее. Пока нет. Мне нужно время, чтобы побыть беременной, прежде чем возникнут сложности с юридическими договоренностями. Но я четко понимаю, что надо делать. И ка