– Вы знали, что он женат?
Эудженио возражает против моего вопроса, хватая меня за руку. Я стряхиваю его руку.
– Я была маленькая. Откуда я могла что-то знать? – небрежно говорит Бьянка.
И тут вырывается что-то сдерживаемое и задушенное.
– Ты врешь, – говорю я, и ее глаза расширяются. – Как и твои мать и отец.
Я поворачиваюсь к Эудженио.
– Ты знал? И скрывал от меня?
В его глазах печаль от моих обвинений. Он пытается возразить, но заикается. Протягивает мне слабую руку, но я его отталкиваю.
– Оба лжецы, грязные свиньи. Пропадите вы пропадом.
Я бегу с Виа-Санта-Маргерита к церкви Сан-Микеле, сбросив туфли, чтобы не мешали.
Глава 24. Эйн-Керем, 5 год до н.э.
Высоко на ступенчатых склонах над нашей деревней я сбрасываю сандалии. Меня успокаивает ощущение земли под ногами. Низко пригнувшись, я собираю горсть горного шалфея. Здесь пышная растительность, которую, к моему стыду, я держу в секрете. Я обнаружила местечко в одну из многочисленных прогулок, чтобы успокоить Йоханана, который скулит и показывает пальцем сюда, пока я его не приведу. Он упивается приключениями в пространстве, намного большем, чем внутренний двор, где можно ползать и исследовать. Но, по правде говоря, я люблю это время наедине с сыном.
Он быстро ползет, затем останавливается и садится у шаровидного чертополоха, длинная дорожка слюны свисает с розовой губы на пухлое колено. Он зачарован щелкающим насекомым, сидящим на пурпурном шаре цветка, передние лапы которого цепляются за воздух, словно он пытается удержать равновесие.
– Та? – спрашивает он, едва дыша от усилия сосредоточиться.
– Кузнечик, – отвечаю я, быстро собирая листья, пока сын занят.
Когда я оглядываюсь в третий раз, чтобы проверить, почему сын притих, я вижу ее. Пыль.
Медленно поднявшись с колен, чтобы не испугать сына, я запихиваю шалфей в мешочек, привязанный на талии, и поднимаю Йоханана. Он недовольно визжит, когда насекомое подпрыгивает в воздух и исчезает в кустах. В долине внизу клубится облако пыли, вздымаясь в небо.
– Что это? – говорю я, обращая его пристальное внимание на крапчатую бабочку, которая садится на лист и кружит над головой.
– Та? – спрашивает ребенок, не обращая на меня внимания и указывая на облако пыли, которое вьется и расползается.
Беда, я думаю. Глаза сына устремлены на меня, как будто он слышит мои мысли.
– Та? – снова спрашивает он, сморщившись.
– Пыль, – отвечаю я.
– Пыл, – говорит Йоханан.
Я затягиваю шнурок на мешочке с шалфеем. К нам придут Иаков Старший и Сара. Наш дом наполнит тепло и запах разделенной трапезы.
– Та? – снова спрашивает Йоханан.
– Пыль, – повторяю я.
– Та!
Он нетерпелив, настойчив, я не отвечаю на его вопрос, который уже не о пыли, а о чем-то еще, что привлекло его внимание. Солдаты, конница, вздымающая землю.
Я притягиваю сына к себе и низко приседаю за небольшим выступом известняка, который защищает тайную грядку трав от самых суровых солнечных часов. Он прижимает голову к груди и замолкает.
Мой ребенок плачет из-за всякой чепухи. Когда отобрали горсть козьего навоза, который он решил лизнуть, когда его вытащили из курятника после того, как он обнаружил, что ему нужно только встать у двери и толкнуть щеколду, чтобы войти. В тревоге я понимаю, что он знает: противиться нельзя.
Я выглядываю из-за скалы. Солдаты под нами теперь ясно видны. Те, кто впереди, пригнулись к лошадям, чтобы сохранить скорость. Я вижу их шлемы, металл блестит под солнцем, когда их лошади мчатся через долину в Эйн-Керем.
– Зачем они идут? – спрашиваю я вслух.
Только ветер свистит вихрем, который сын безропотно вытирает с глаз. Я не спрашиваю, кто их послал.
Из-за безумных подозрений Ирода никто не живет спокойно. После казни жены его маниакальные припадки участились. Нераскаявшийся, но преследуемый ее смертью, он бросился в строительное безумие. Памятники, города, поселки, порты. Как будто огромное достижение смягчит его вину. Но ничто не может обуздать паранойю. Утренний слух может закончиться дневной казнью.
У меня перехватывает дыхание, когда я думаю, какой навет толкнул Ирода на разрушительные действия. Какому мужчине или женщине в нашей деревне он мстит? Я осматриваю дорогу через долину в деревню, вверх по крутой тропинке к нашему дому. Где ты, муж? Солнце почти в зените, и Захария должен встретиться с жителями деревни, которым требуется его руководство. Мужья, чьи сыновья слишком слабы, чтобы работать. Молодые мужчины, которым трудно увлечь жену. Женщины, чьи мужья навещают матерей и не возвращаются. Проблемы с наследством, ссоры между братьями. Прекращение переговоров в год помолвки молодой пары. Помощь людям – вот чем занимается муж.
«Когда увидишь пыль».
Я отталкиваю воспоминание, которое напрашивается само собой.
Голова Йоханана пульсирует на моей вздымающейся груди.
Огромное облако пыли означает не менее пятидесяти лошадей. Я напрягаю глаза, пытаясь их сосчитать. Некоторые шлемы украшены красными перьями, другие – нет. В строю римских солдат их форма часто была пестрой или неподходящей. Я вспоминаю вид молодого солдата с редкими бакенбардами на подбородке, который еле таскал кольчугу, доставшуюся от отца или дяди. Лорика, металлическая чешуя, свисала ниже колен, нарукавники выпадали за пределы досягаемости пальцев. Если бы ему пришлось бежать или пустить стрелу, наверняка оказался бы неуклюжим, медлительным. Его бы схватили или застрелили прежде, чем он натянул бы тетиву. Мне было его жалко, когда он неловко шагал в огромных кожаных ботинках. Гвозди в подошвах впивались в землю.
Наши дороги пересеклись на узкой улочке возле старого рынка Священного города. Я шла далеко впереди матери, он отстал от группы пьяных римских солдат, оплакивающих убийство Юлия Цезаря, их кесаря.
– Sh’lama, – поздоровалась я. Я была молода и наивно верила, что простая вежливость может навести мосты.
– Сдохни, иудейская шлюха.
Угроза в его голосе, еще не полностью превратившемся в мужской, сбила меня с толку.
– Почему ты нас ненавидишь?
Он удивился, что я задала вопрос.
– Вы первые возненавидели нас, – ответил он.
Он сказал это так по-детски. «Не бей сестру». – «Она первая начала».
Солдат был молод. Для него ответ, наверное, казался правдивым. В нашей истории слишком многое построено на том, кто первый начал.
Веками действия и противодействия как бусины нанизывались на крепкую нить, пока мы не забывали, кто был первым обидчиком. И был ли обидчик? Совсем как наши бабушки, моя и Марьям. Две женщины, которые перестали разговаривать, и о них никогда не говорили в одной комнате. В одном предложении.
«Когда увидишь пыль». Снова ее голос. Марьям. Врывается в мысли.
– Муж, где ты?
Спрашиваю вслух, и Йоханан хнычет.
Я глажу его по голове. Его каштановые волосы украшены ярко-рыжими прядями, которых в нашей семье не видели со времен двоюродного прадеда по материнской линии. И Йоханан тоже проявляет признаки печально известной вспыльчивости предка. Я целую его в голову, успокаиваю.
Рассматриваю солдат, напрягаюсь, чтобы разглядеть смазанные дымкой очертания лиц. Надеюсь, что они слишком молоды, как многие, чтобы хорошо владеть мечом, чтобы метко пустить стрелу.
Конница врывается в деревню, и я выхожу из укрытия. Кричу:
– Нет!
Одна лошадь встает на дыбы, может, не полностью обученная, чтобы противостоять лихорадке атаки, ослепляющему блеску поднятых мечей, крикам людей. Она снова и снова встает на дыбы и сбрасывает наездника, который поднимается в пыли. По нему проносится другая лошадь, наверняка ломая ему кости.
– Захария!
Но он не слышит моего зова. Я спускаюсь по щебню вниз по склону к деревне. Домой, к любимому. Поскальзываюсь, спотыкаюсь, обдираю колени, встаю на ноги. Сжимаю ребенка, который кричит у груди.
А пыль все стелется, поднятая стучащими копытами, окутывающая деревню, как заклинание. Уже слышится плач женщин, крики мужчин. Я тоже слышу свой стон, низкий стон, вырывающийся из горла. Я хочу отвести взгляд и следить за дорогой, но не могу оторвать глаз от деревни, от народа. Будто закрывая на это глаза, я закрываю сердце для тех, кто внизу. Муж, соседи, друзья, ради которых я забралась сюда, чтобы собрать шалфей на ужин. Листья крупнее и слаще, чем у обыкновенного шалфея. Я ошпарю листья. Наполню их бараньим фаршем и зеленью. Сара и Иаков Старший придут в гости.
Я спотыкаюсь. Разбиваю о камень коленку. Лицо сына красное, он весь вспотел. Люди внизу разбегаются во все стороны, спасая жизнь, бросаясь в скалы и пещеры холмистых склонов Эйн-Керема, но солдаты действуют быстро. Вижу, как они набрасывают веревку на убегающую женщину. Я слишком далеко, чтобы увидеть, кто это, но достаточно близко, чтобы заметить: они вырывают у нее из рук ребенка. Лезвие качается и блестит на солнце.
Я спотыкаюсь и карабкаюсь, пытаясь встать и идти к своим, но меня замечают два солдата.
– Они придут за сыновьями, – предположила я, надеясь, что ошибаюсь. Но ответ был написан у Марьям на лице.
Да. Придут.
Мой сын кричит как в лихорадке. Из головы не выходит наставление Марьям: «Когда увидишь пыль, беги к горе».
Вопреки всему, что тянет меня вниз, в деревню и к мужу, на защиту соседей, я поворачиваю обратно к склонам, влекомая туда тяжестью слов Марьям у меня в ушах. К вершине горы. Дальше от пыли.
Карабкаюсь и скольжу вниз по камням. Я сбросила сандалии, чтобы чувствовать землю под ногами, пока собирала листья и пела себе и сыну, и теперь босые ноги изрезаны камнями. Я все еще бегу, ребенок кричит у груди. Он крепко вцепился мне в тунику.
Я натыкаюсь на скалистую площадку и вижу струйку воды, просачивающуюся со стороны склона, каменную лужу на пути. Проливные дожди два месяца назад принесли больше вреда, чем пользы, выкопали недавно посаженное и затопили низменные части долины, но остатки ливня приятны и прохладны, когда я вхожу в воду, успокаивая кровоточащие раны. Я черпаю немного воды для сына и продолжаю подниматься, выходя из пруда, где скала расширяется и полуденное солнце освещает ущелье ярким потоком. Передо мной ущелье снова сужается, прохладный влажный воздух бьет мне в лицо. Йоханан успокаивается, сопит, икает, изможденный от крика. Задерживает дыхание, как ребенок после истерики.