– Я считаю, что от этого она заболела, – говорит Бьянка, не обращая внимания или не видя моих мучений. – От этой пыли она стала раздражительной, глаза затуманились. На коже появились синие линии.
– И у Мариотто.
Я вспоминаю темнеющую синеву его десен. Насмешливые слова Микеля о том, что Мариотто пьет краску.
Бьянка подходит к картине над камином. Ультрамариново-синий рыцарь, убивающий дракона, стал более синим из-за контраста с золотом в комнате. Она проводит пальцем по завитку самого большого голубого дубового листа. Упирается в желудь.
– Из голубого купцы строили особняки, – говорит она, постукивая по картине. – Зачем тратить время на белый цвет? Это даже не цвет.
Точно так о навязчивой идее с белой краской спорили и художники. Они советовали ему бросить работу над краской и вернуться к живописи, качали головами, когда он чихал и возмущался с опухшими и покрасневшими глазами, растирая целыми днями свинцовый порошок.
– Без белого нет луны, – восклицал он. – Нет звезд на ночном небе, нет муки в хлебе, нет лилий в вазе. Ни туч, ни туманов, ни метелей, ни гор с мрамором.
Последнее адресовалось Микелю, он только что завершил работу над «Давидом».
– Белый же там, где художник начинает и где заканчивает работу, в блеске глаз: прикосновение белого на черном зрачке – вот, что оживляет портрет. Без белого искусства не существует!
– Как и девственниц, – заключил Понтормо, на что все мужчины, кроме Микеля, одобрительно загудели.
– Муж объяснил мне, но я ничего не помню, – говорит Бьянка, которая думает не о белом, а о синем.
Она отрывает палец от желудя.
– Камень добывают в горах, разрушают его до пыли, из которой делают тесто. Тесто из камня? Неожиданно. – Ее восторг заразителен. – Потом добавляют воды, чтобы извлечь краску. Жидкость ярко-синяя. Мне представляется огромное волшебное озеро. Муж говорит, что я мыслю, как ребенок. Будто воображение – бесхитростное занятие.
Она замолкает и надувает губы.
– В любом случае синюю жидкость выставляют на солнце, пока она не выпаривается в порошок. – Она упирается руками в бока, довольная тем, что рассказала. – Какое тщеславие! И дурацкий, никому не нужный труд. Почему не использовать пыль, полученную вначале?
Я могла бы ответить, но не стану.
Она запрокидывает голову и хохочет. Я не могу удержаться и смеюсь вместе с ней, Лючия смеялась похоже…
– Пойдемте! – говорит она, беря меня за руку.
Мы поднимаемся по еще одному лестничному пролету на площадку, на которую с каждой стороны выходит по двери.
– У Лукреции Борджиа от алчности случился бы припадок, – говорит Бьянка, держа руку на дверной ручке.
Лукреция Борджиа – дочь покойного Папы Александра VI, и ее любовь к роскоши не уступает ее скандалам. Значит, у Бьянки есть то, что может вызвать зависть у женщины такой власти и богатства, и мое сердце колотится в предвкушении. Она толкает дверь.
Внутри струятся каскады черных шелковых драпировок, маслянистые и сверкающие, как кожа ужа. Они развеваются на ветру у блестящих белых стен. В центре стоит кровать размером в половину комнаты, вырезанная из черного ореха и задрапированная белыми шелками, вышитыми черными шелковыми нитками с розами. А над нами небольшой стеклянный купол, куда проникает свет, подчеркивающий драматизм черного на белом.
– Умерла бы от зависти, – продолжает Бьянка. – Шторы и кровать – morello di grana[51]. Стоят семи нарядов Лукреции. Я забрала это у мужа в отместку, когда он взял любовницу.
Лукреция Борджиа перенесла черный цвет из траура и одежды священников в моду, заказав шелк и бархат, которые ошеломляли своей роскошью и дерзостью. Черный так долго был цветом мрака, что бархатные платья вызывали смешанное благоговение и замешательство. Опасались, что они могут обольщать. Когда-то цвет, связанный с чертями и гибелью, на Лукреции черный стал символом богатства и желания.
– Будь проклята любовница.
Малахит влетает в дверь и садится на высокий столбик кровати, подпрыгивая и хлопая огромными крыльями.
– Негодяй, – говорит Бьянка. – Кто знает, где ты такого нахватался.
Она подходит к кровати и гладит птицу, которая мурлычет как котенок.
– Он сам научился этому звуку, – говорит Бьянка. – Сбивает с толку нашу кошку.
Она чешет Малахита под горлом, и полузакрытые глаза птицы сверкают от удовольствия.
– Комната навеяна отцовским подарком, – объясняет она, разжимая руку.
В руке у нее черный стеклянный сосуд, похожий на мой.
– Мое извинение за неблагодарность.
– Возьмите печенье.
Малахит клацает огромным клювом по стеклу у нее в руке.
Она сжимает пальцы.
– Негодяй. – Бьянка отталкивает птицу. – Печенье получишь, когда будешь себя хорошо вести.
Птица сердито опускает голову.
Она вновь размыкает пальцы.
– Кто б знал, что черный может сверкать, как драгоценность?
Я беру сосуд с ее ладони и поднимаю к свету, струящемуся с крыши.
Может, теперь я увижу его блеск. Я верчу его и так и этак. Ничего подобного. Чистый черный цвет. И это ошеломляет еще больше.
– Хочу узнать, что внутри, но муж говорит, что испорчу вещицу. «Не бывает так, что и волки сыты, и овцы целы». Попробуйте, тряхните!
Я подношу вещицу к уху и трясу. Ничего не слышу.
– Да не так, сильнее, – нетерпеливо советует она.
Трясу снова. Тихий стук.
– Allora! Принесите свой показать мужу, он о таких штуках знает все. – Бьянка восторженно хлопает в ладоши. – Он говорит: если сосуд не из Египта или Леванта, то стеклодув изучал искусство там. Хотя черный цвет необычен. А еще муж говорит, что мы можем никогда не узнать, какие сокровища в нем спрятаны. Возможно, там вещи, которые перевернут наше представление обо всем, к чему привыкли.
Я верчу сосуд в руках, поднимаю его высоко к куполу на свет.
Все происходит очень быстро: или Бьянка сначала визжит, или птица взлетает, потом визжит Бьянка, но прежде, чем мы пытаемся что-нибудь предпринять, Малахит выхватывает сосуд и вылетает в окно.
– Брось сейчас же, подлая птица! – приказывает ему Бьянка, наполовину высовываясь из окна и протягивая руку.
– Осторожно, – говорю я, хватая ее за юбки.
Малахит кружит над крышами, а Бьянка свистит и уговаривает, предлагая взятки и угрожая.
– Марчелло меня предупреждал, чтобы я подрезала Малахиту крылья. Но что это за птица, если не летает? «Язык себе подрежь, – ответила я. – И посмотрим, как ты будешь вести дела и ублажать любовницу».
Птица кружит над нами, взлетая выше и выше.
– Бросай сюда, подлая птица! – Бьянка сердится, что птица не подчиняется, протягивает руку к небу. – Fai come dico! Делай, как говорю!
И подлая птица выполняет приказ.
Мы обе наблюдаем, как падает сосуд. Падает словно воробей, сбитый из рогатки. С небес на улицу.
Глава 26. Эйн-Керем, 5 год до н.э.
Тяжелый шлепок по воде над нами. Я, сидя под водой, моргаю и пытаюсь разглядеть. Камень откололся и упал? Я прислушиваюсь к солдатам, но вокруг только шум пузырей. Я ждала, что мир под водой будет темным, но, кажется, солнце сбилось с пути и светит снизу вверх из центра земли. Я снова моргаю и вижу, что свет струится через отверстие в скале. Я тянусь по каменистому дну водоема к нему, брыкаясь ногами, извиваясь. Живя в горах, я не научилась плавать, не было возможности или желания. Легкие требуют воздуха. Но мне знакомо это чувство, это давление за годы, проведенные в жаркой мастерской, когда тело просит облегчения. Я делаю так, как учил Авнер: заменяю страдания спокойствием, сосредоточенностью.
Я ощупываю край отверстия, он острый, как зубы. Прижимаю Йоханана к себе и пытаюсь пролезть. Узковато. Оба сразу не пролезем. Глаза сына широко раскрыты и испуганны, но он не сопротивляется.
Я в панике, легкие сжимаются сильнее. Я пробую пройти снова. Вместе не получится. Я смотрю сыну в глаза, призывая не бояться, и толкаю его изо всех сил в дыру. Потом просовываю голову, плечи, бедра. Голову пронзает острая боль. Края скалы царапают тело. Я вижу тонущего ребенка, маленькое тельце дергается. Цепляюсь за него и подталкиваю его вверх, упираясь ногами.
Мгновение кажется веком. Мы всплываем на поверхность. Малыш обмяк у меня в руках. Ноги наконец касаются камней. Я иду вперед и нахожу песчаное дно. Но вода по-прежнему доходит до груди, и я теряю равновесие. Осматриваю скалу, но не вижу места, где можно отдохнуть, поэтому беру ребенка и прижимаю к себе. Раз, другой, карабкаясь на цыпочках, держа голову над водой. Я вжимаю его тело в свое, пока у меня не начинают болеть ребра.
– Вернись ко мне. Возвращайся.
Голос эхом разносится по скале. В ответ – тысяча голосов.
Изо рта Йоханана бьет фонтан воды, он моргает, кашляет и с трудом переводит дыхание. Я держу его над поверхностью, сгибаю пополам и встряхиваю, а затем похлопываю по спине. Вода вытекает изо рта и носа, он плюется и скулит. Я прижимаю его к себе, целую в голову и хвалю, как хорошо он сыграл в новую игру.
Окружающие меня скалы царапают небо, сужаясь далеко вверху, образуя ободок. Снизу кажется, что я внутри полой горы, вершина которой срезана, чтобы впустить солнечный свет.
– Video aquam. Sanguis in aqua est! – раздается голос молодого солдата с другой стороны.
Не понимаю, что он сказал, но знаю что, хотя мы отделены от него каменной стеной, и его бок, и мой открыты для неба. Звук отдается эхом, находит путь между нашими параллельными мирами.
Йоханан смотрит мне в глаза, и я прижимаю палец к губам, яростно смотрю на него, чтобы он нас не выдал.
– Sanguis ubique in aqua!
Солдат взволнован.
Я пытаюсь понять, что он говорит. Sanguis. Кровь Я трогаю пульсирующее место на голове, пальцы покрываются кровью. Высоко подняв одной рукой Йоханана, я иду к каменной стене. Под ногами дно потверже, но глубина теперь по подбородок. Я кружу по водоему в поисках валуна, места для отдыха. Ноги и руки дрожат от усталости, и я крепче прижимаю к себе сына.