С другой стороны слышится всплеск. Представляю, как худощавый молодой солдат легко плывет под водой, пробирается через отверстие в скале. Еще один всплеск. Но слишком легкий.
Надо мной возвышаются каменные стены, почти соприкасаясь, но оставляя отверстие, почти круглое, через которое струится солнце. Свет такой яркий, что я щурюсь. У меня щиплет глаза и текут слезы. Камень вокруг меня, кажется, набухает и мерцает, скала размягчается, превращаясь в пятно колеблющегося цвета. Мне не хватает воздуха, нет сил. Я моргаю от яркого света. Ищу укрытие.
– Altum est.
Молодой солдат озадачен. Удар камня о воду. Я знаю, что он стоит на краю водоема, где недавно стояла я. Еще всплеск. В воду брошен камень побольше. Проверяет глубину.
Я снова осматриваю каменные стены, круг за кругом. Верчусь в воде. Не могу, не хочу принимать эти каменные стены. Клетка. Ловушка. Скорее утоплю ребенка своими руками, чем дам ему умереть от меча Ирода. Прихожу в ужас от своих мыслей.
– Festina! – нетерпеливо кричит старший. – Tolle gladium.
Gladium. Это я знаю. Меч.
Я иду в воде, обходя каменную стену, провожу пальцами по камню, ищу место, чтобы ухватиться, отдохнуть. Но стены возвышаются из воды, спрятаться негде. Руки горят от тяжести. Ребенок кажется все тяжелее. Мешок муки. Каменная плита. Мы можем скользнуть под воду, и все.
Вспышка света. Кварцевый шов в скальной стене отражает свет. Громкий всплеск. Звук погружающегося под воду тела. Молодой солдат нырнул. Он увидит свет снизу. Появится здесь.
Я направляюсь к искрящейся трещине в скале, глотая воду, когда дно уходит из-под ног. Солнечные лучи образуют на камне яркую зубчатую линию. Она проходит вдоль скалы. Дойдя до нее, я вижу, что с одной стороны она темнее. Я хватаюсь за темноту, и рука натыкается на уступ.
Подтянувшись поближе, вижу узкую щель, невидимую из центра водоема.
Я толкаю Йоханана внутрь и поднимаюсь на узкий уступ. Услышав дыхание солдата, всплывшего на поверхность, который задыхается и брызжет слюной, я проскальзываю в каменную нишу, царапая руки и ноги.
У меня застряла нога. Слышу тяжелое дыхание солдата, как он втягивает воздух. Я меняю положение ноги, высвобождаю ступню и подтягиваюсь в маленькую пещеру, окруженную влажными каменными стенами. Карабкаюсь по песчаному холодному полу пещеры с Йохананом, отталкиваюсь как можно дальше от узкого прохода. Места хватает только для того, чтобы сидеть, поэтому я обнимаю сына, зажав ему рот.
Резкий лязг. Тишина. Еще один. Он бьет мечом по скале. Я слышу, как он тяжело дышит, топчется на месте, а меч добавляет тяжести. Римских солдат учат плавать в доспехах, со шлемом на голове и с мечом в руке. Маршировать в полной готовности лигу за лигой, без отдыха.
– Ubi es, cunne? – кричит он.
Cunne. Римляне всегда сквернословят, говоря о женщинах.
Я притягиваю ребенка ближе, пытаюсь закрыть ему уши. Как будто хуже, чем оскорбления, случиться ничего не может.
Молодой солдат ударяет мечом по скале, обходит стену. Ближе и ближе, эхо лязгает, когда он плывет с мечом и на ходу ударяется о стену. Я слышу, как он плывет мимо нас. Бьет по воде руками.
Он тяжело дышит, и я молюсь, чтобы усталость взяла свое. Опустила его с мечом на дно. В моих руках ребенок дрожит, как пойманная птица.
– Propera, asine! – кричит, оскорбляя, старый солдат.
– Verpe, – шепотом произносит молодой, посылая начальника куда подальше.
Все эти оскорбления я знаю.
– Cinaede, – рычит старший.
Слышу, как младший плывет в нашу сторону. Останавливается. Тяжело дышит.
– Evaserunt[52], – кричит он.
– Evaserunt? Quomodo?[53]
Ярость старшего переходит в литанию быстрых слов, которые я не могу разобрать. Молодой отвечает, не обращая внимания на тираду. Возможно, возражает. Возможно, умоляет. Они ссорятся.
Стук камней продолжается. Речь старого солдата разобрать все труднее: ущелье заглушает ее, пока он выбирается наружу. Слышен плеск воды, молодой солдат плывет не из пещеры, а где-то поблизости. Скрежет камней, выбитые камни падают в водоем. Пыхтение, усилие. Он взбирается на стену. Взобравшись на камни, он, должно быть, решил, что мы последовали за ним. Он скользит, но все еще поднимается. Звук голоса старшего солдата теперь сверху. Оба кричат, как соперники, а не друзья.
Я почти не шевелюсь, только осторожно, не полностью ослабляю руку на губах сына.
– Умничка, – шепчу я и целую его в теплую макушку.
Усевшись, качаю его, молча заливаясь слезами. Слышу, как он засыпает, слышу его размеренное дыхание и тоже закрываю глаза. В пещере теперь темно, но и с закрытыми глазами света хватает. Свет исходит от кварцевой прожилки, мерцающей в скале. Я уступаю сну. Оставляю мир, который можно увидеть. Сейчас я горячо молюсь о том, чтобы нас не заметили.
Не хочу ничего видеть.
Я не вижу, как порхает туда-сюда ласточка, строя из грязи гнездо. Я не вижу, как в пузыре появляется водяной паук и спешит в покрытую росой паутину. Я не вижу, как над нами вспыхивает драка. Старший солдат проклинает младшего за дурацкую погоню из-за разорванной накидки.
Он сильно толкает юношу в грудь, и тот кувыркается по камням, сдирая локти. Я не вижу, как испуганный молодой солдат бросается на старшего и ударяет мечом по обветренной щеке. Глубокий порез, обнаженная кость. Я не вижу, как ярость старшего превращается в ненависть. Ловкий удар – и лезвие пронзает молодую грудь. Тело остается в пыли на дороге.
Я не вижу, как в деревне разгневанный солдат с кривым носом вырывает из рук матери ребенка. Я не вижу, как напрягаются его мышцы, когда он вонзает клинок в грудину мальчика.
И я не вижу, как мой муж смотрит на гору, к которой, как он знает, я убежала. Взывает к Владыке мира, чтобы он нас уберег. Захария закрывает собой Иску и ее недавно родившегося младенца с пятнами от родов на голове. Солдат кричит моему мужу, чтобы тот отступил, не мешал выполнять приказы царя Ирода. Он плюет мужу в лицо, слюна течет по лбу и щекам. И окончательно отрывает Захарию от Иски с ребенком, пронзив двумя быстрыми ударами и мужчину, и дитя. Потом срывает накидку с головы Иски, вытирает с лица брызги крови и бросает тряпку в грязь, под ноги.
Ничего этого я не вижу. Только свет под закрытыми веками. Манящий танцующий свет в камне. Яркий, как молния, разрывающая ночное небо.
Я вздрагиваю и просыпаюсь. Тишина. Тихо капает вода. Йоханан у меня на руках, сопит в грудь. У меня на лице капельки тумана. Ребенок ворочается, тянется ручонками к груди. Я начинаю его кормить. Он тянется пальцами к моим губам, и я насвистываю зов удода, как в нашей игре. Он расслабляется и долго сосет грудь. На кончиках ресниц блестят крохотные бриллианты воды.
Мимо нас к гнезду на стене пещеры стрелой взмывает ласточка. Глаза привыкли к освещению, и я вижу ее прекрасную работу. Маленькие катышки грязи, слой за слоем, чтобы хранить яички.
– Птица, – говорит Йоханан, отрывая губы от моей груди.
Он выучил новое слово, я прижимаю его к себе и целую в лоб.
– Птица, – говорит он, показывая толстым пальчиком.
И я снова его целую. Птица. Поцелуй. И так несколько раз, пока мы оба не заливаемся смехом.
Он пытается встать, опираясь на стену пещеры. Я ползаю по тесной пещере и нахожу полусогнутое положение, наклоняясь, чтобы выглянуть в щель, через которую мы вползли. Вода не колышется. Не могу определить, который час. С ужасом думаю о том, что уходить придется тем же путем, что и вошли. Опасаюсь встречи с солдатами, кидающими от скуки острые камни в птиц наугад или поджидающими нас, чтобы убить. Солдаты Ирода так же печально известны своим нетерпением, как и угрозами. Скорее всего, ринулись в деревню выполнять приказ, желая скорее возвратиться и получить вознаграждение и выпивку.
– Давай опять поиграем в воде, – прошу я Йоханана, который тянется за птичкой в гнездо.
Прислонившись к стене, он, шаркая, идет ко мне и падает в мои объятия.
Сначала я протискиваюсь из пещеры сама, потом вытаскиваю его. Мы переходим вброд водоем к подводной дыре в скале. Зажав ему ноздри, я ныряю под воду. Сначала толкаю его, потом пролезаю сама. Выскакиваю на поверхность и прижимаю палец к губам. Прислушиваюсь, нет ли солдат. Но слышу только чириканье птиц.
Мы идем по ущелью тем же путем, которым вошли, камни царапают мои усталые ноги. Когда ущелье открывается, меня встречает порыв пустынного воздуха, уже высушивающего наши мокрые тела. Я спускаюсь неуверенно, карабкаясь по щебню. И вот я уже на поляне, тайном месте, где растет дикий шалфей. Сандалии аккуратно лежат там, где их бросили.
Подо мной Эйн-Керем. Источник виноградника. Я облизываю губы, понимая, что хочу пить. Все время в водоеме меня ни разу не посетила мысль о воде.
Дует горячий ветер, и, если внизу и есть звуки, мне их не слышно.
Я спускаюсь по уступам, глядя вниз на деревню. Серебристо-зеленые листья оливковых рощ и перевитые лозы пустых виноградников. Вокруг них знакомая холмистая земля. Знакомая и чужая. Это чувство меня пугает, и Йоханан хнычет, крепко цепляясь за мою тунику.
Вижу, как развевается передо мной накидка, зацепившаяся за острые крючковатые шипы каперса. Спешу ее вытащить, но от нее осталась лишь половина, оборванные нити свисают. Перегибаюсь через стену уступа в поисках второй половины и нахожу тело мальчика-солдата. Он гораздо моложе, чем я себе представляла. Тонкие руки и ноги неуместно торчат в доспехах. «Прости меня», – умоляю я Владыку. Прости за то, что пойду дальше, а тело оставлю и не оглянусь.
К нам пробирается одинокая фигура. Я щурюсь, разглядывая, кто это.
Он поднимает голову, и я вижу, что это Иаков Младший, первенец Сары и Иакова Старшего. Я ускоряю шаг и спотыкаюсь, Йоханан громче капризничает у меня на руках.
Иаков тоже ускоряет шаг, и мы встречаемся, его маленькая грудь содрогается от рыданий. Он вытирает лиц