Мой сосуд больше, чем Бьянки, наверное, на половину quattrino.
И у ее сосуда нет белых крапинок, проглядывающих из черного. Я подношу его к уху и трясу. Звуков не слышу. Разве что перемещение чего-то внутри. Так невнятно, что скорее это мое воображение. Я слегка стучу сосудом по столу. Я попросила Марчелло поспрашивать стеклодувов из Венеции, нельзя ли как-то раскрыть сосуд, а потом снова склеить. «Невозможно одновременно и свистеть, и пить», – сказала бы бабушка о моем желании и сохранить сосуд, и узнать, что там внутри.
Эту вещицу когда-то держала в руках мать моего мужа, ее могла держать и другая мать задолго до нее, теперь сосуд в моих руках.
Ловит свет, ловит тень. При разном освещении меняется.
Словно искра, высеченная кремнем, вспыхивает новая мысль. Я резко вскакиваю, и Лючио шевелится. Я успокаиваюсь, затем укутываю его и толкаю Эудженио ногой, укладывая сына рядом с ним в бывшей комнате Мариотто.
– Мне надо навестить Марчелло.
– Стекло? – спрашивает он, протягивая дрожащую руку, зная, что ему понадобится, если Лючио проснется, а я не вернусь.
– Я вернусь до того, как он проснется.
Эудженио стонет, опускает руку.
– Te lo prometto. Я обещаю.
Я целую их обоих.
Марчелло открывает дверь, все еще в камзоле и чулках. Он уже хорош от вина и не возражает против позднего визита.
– Кого я могу спросить о том, как это было сделано? – говорю я, открывая ладонь, чтобы показать черное стекло.
Он берет его у меня сильными, заботливыми руками, которые держали всевозможные сокровища.
– Лучше всего спросить венецианцев, – говорит он, держа сосуд между средним и большим пальцем и доставая из кармана лупу. – Они хранят тайны, как Ватикан сокровища. По крайней мере, так было при Юлии.
– Вы наверняка знаете торговца, купца, который мог бы мне помочь.
Он бросает лупу в карман камзола.
– В Муджелло есть один торговец. Стеклянную печь сложили на средства герцога, – говорит он. – Ублюдок перекупил лучших мастеров Мурано.
Он смеется над этим смелым поступком.
– Устройте мне, пожалуйста, встречу, – прошу я, чтобы он придерживался темы, а я вернулась к сыну.
– Ну устрою встречу, но рецепта черного стекла вы не получите. Рецепты древние, как финикийцы, и такие же молчаливые.
– Мне не нужен рецепт черного стекла. Я хочу знать, почему он сверкает, как звезды.
– Я замолвлю за вас словечко, сообщу, что вы придете, – кивает Марчелло. – Если они захотят открыть секрет ингредиентов, не попадитесь на удочку. Они вам их не поставят. Самое лучшее сырье у меня. Я достану все, что нужно.
Лючио просыпается, пока я думаю, в каком платье у меня будет более респектабельный вид. Он начинает хныкать, потом плакать. Я предлагаю ему колокольчики, связанные шелковой ленточкой, – подарок падре Ренцо.
Он отбивает их. Я предлагаю маленький резной галеон от Марчелло, и он разочарованно визжит. Я уступаю и отдаю ему сосуд, накидываю бархатный плащ, беру на руки, прижимая к боку. Пойдем вместе.
Торговец из Муджелло резко втягивает воздух сквозь коричневые зубы, когда я вхожу с ребенком.
– Это все?
Он мотает головой в сторону стеклянного сосуда, выпирающего из крошечного кулачка сына.
– Это подарок покойного мужа. Сын обожает вещицу, – говорю я.
– Мне надо взглянуть, – говорит он, стягивая линзу с цепочки на шее.
Я беру Лючио за руку.
– Синьор хочет посмотреть, – говорю я, и нижняя губа Лючио дрожит. – Протяни руку, чтобы он мог взглянуть.
Он смотрит на меня бледно-карими глазами. Я улыбаюсь, чтобы его успокоить. Он позволяет мне протянуть его руку.
Торговец наклоняется ближе. Я вижу, как смотрит на него Лючио: на лице сына нескрываемая обида.
– Могу помочь, – говорит торговец, засовывая линзу в карман.
Мне хочется плакать от облегчения. Хочется кричать от радости.
– Цена пятьдесят флоринов. И я заберу черный сосуд.
Я опускаюсь в старое скрипучее кресло. Сын у меня на коленях. Стеклянный сосуд у него в руке. Я беру клочок материи с древними словами, трогаю пальцами. Тихо падают слезы. Не из-за торговца, потребовавшего больше, чем мне накопить за три жизни. Из-за того, что держу на руках сына. Драгоценное благословение. У меня в руках теплая жизнь.
Льняная ткань, сотканная древними женщинами, давит на ладонь скорбью. Ткань, возможно, от одежды Иакова Старшего и Сары. Может, в нее пеленали ребенка, Абдиэля. До того, как он умер.
Глава 28. Эйн-Керем, 5 год до н.э.
В деревне голосят, воют женщины. Я подхожу ближе, Иска падает на колени, лицо у нее в крови и грязи, туника порвана, из-под нее торчат груди. Рядом с ней трое мужчин, они ее утешают, уговаривают отдать ребенка. Увидев меня, она перестает выть и, вскочив, подбегает ко мне.
Я пересаживаю сына на одну руку, а другой хочу ее обнять. Но она резко останавливается, плюет мне под ноги, хватает землю и бросает в меня. Йоханан плачет.
Иеремия, муж Иски, хватает ее за плечи.
– Это Элишева, – говорит он и трясет, чтобы привести в чувство.
– Я знаю, кто она! – говорит Иска. – Ей повезло.
– У нее муж погиб, – говорит Иеремия. – У нее тоже горе.
– Она знала! Знала, что надо бежать и спасать ребенка. Она не страдает так, как мы.
Лицо Иски опухло от ярости. Она снова падает, и мужчины окружают ее, забирают ребенка и пеленают. Она машет руками, плачет. Из груди у нее вырывается стон, не похожий на человеческий. Звук раны, рвущейся в материнской душе.
– Мы похороним всех в Пещере Семей, – сообщает Иеремия. – Еще до темноты.
Страшно лежать непогребенным.
Иска рвет на себе волосы и накидку, ее худое тело напряжено, сухожилия дергаются, как будто она вот-вот сломается. Я становлюсь на колени, тянусь обнять.
– Уйди от меня. Уйди!
Она бросает в меня землей. Йоханан плачет.
Иеремия поднимает жену, и она прячет лицо у него на груди, рыдая и царапая собственную кожу, хныча и рыча, тянется к закутанному ребенку, которого держит племянник.
В оцепенении я иду за Иаковом Младшим в дом Сары и Иакова Старшего. Остановившись у их порога, я размышляю, будут ли все женщины деревни вести себя как Иска. Йоханан, мой маленький мальчик, живой у моей груди. Для кого-то чудо, для других еще одна травма, напоминание о потере.
Сара обнимает меня и касается моего лица, рук, чтобы удостовериться, что я на самом деле здесь. Но есть в ней что-то непохожее на прежнюю Сару, вялость, которая меня беспокоит. Девочки, Суссана и Ципора, тихонько стоят в углу комнаты, Иаков Младший подходит к ним.
– Иаков, иди сюда! Скорее! – зовет она мужа. – Йоханан здесь. Элишева с Йохананом. Какое счастье!
Она берет ребенка у меня из рук и осыпает его поцелуями.
– Чудесное благословение, – говорит Иаков Старший.
Сара передает ему моего сына, и я тянусь к нему, своему ребенку. Но Сара снова бросается ко мне, обнимает, целует в лоб, щеки. Я чувствую, как она дрожит.
– Малыш из Эйн-Керема.
Иаков Старший поднимает моего сына к небесам, sh’maya, и у меня возникает порыв забрать его, вернуть на пустое, больное место у груди. Йоханан дрыгает ногами в воздухе и сердито смотрит на Иакова, выпустив слюну на нижнюю губу.
– Та? – говорит Йоханан, показывая на пол. На белый сверток, который я не заметила. – Та? – снова спрашивает он, но я не в силах ответить.
Там Абдиэль.
Абдиэль. Восьми месяцев от роду. Четвертый и последний ребенок Сары.
Не знаю, куда и смотреть. В глазах у всех недоумение, непонимание. Узел на полу, который не должен лежать неподвижно.
– Та? – настойчиво повторяет Йоханан.
У Сары подкашиваются ноги, и Иаков Старший ее поддерживает.
– Скамью, – командует он сыну. – Сядь, ḥavivta, сядь. Она не плакала, у нее шок, – рассказывает мне Иаков, отдав моего сына старшей дочери, Ципоре. И опять мне хочется его схватить и прижать к себе.
Но, наверное, теперь так и будет. Сын – всеобщий ребенок для любви и ненависти, а не только мой. Презираемый или нежно любимый, потому что избежал меча царя Ирода.
Иаков Старший откашливается. Сейчас он расскажет о муже.
– Присмотри за матерью, – говорит он сыну. Потом мне: – Тело отнесли домой.
Я не принимаю его слова. Тело. Разум прокручивает все, что я знаю про жизнь и неизбежную смерть. Но, очевидно, знания меня покинули.
Я борюсь со словом, которое заместило моего мужа. Живого, дышащего Захарию. Тело.
– Быстро произошло? – спрашиваю я. И удивляюсь, почему это важно. Зачем я вообще об этом спросила. Словно скорость смерти может отменить ее.
– С первого удара, – отвечает Иаков.
– Продолжай, – прошу я.
К смерти близкого человека хоть всю жизнь готовься – все напрасно.
– Погуляйте с Йохананом во дворе, – велит Иаков Старший дочерям.
Мне хочется возразить: «Оставьте здесь, чтобы я могла его видеть». Но я понимаю, что Иаков будет говорить откровенно. А Йоханан будет меня отвлекать.
Иаков ведет меня в дальний угол комнаты и начинает рассказ:
– С каждым убитым младенцем солдаты все больше зверели. Даже когда погиб десятый, Захария умолял их остановиться. Но они пришли по приказу Ирода и не уйдут, пока не перебьют всех маленьких мальчиков. Муж Иски велел ей спрятаться. Но она попыталась бежать на гору. Она видела, как ты ушла и не вернулась. Захария увидел ее и закрыл своим телом. Но солдат тоже ее заметил и пришел в ярость. «Отойди, не то убью!» – пригрозил он. Но Захария не сдвинулся с места, смотрел на небеса и взывал к Владыке мира о помощи. Клянусь, я видел sitra ahara на лице солдата. Зло. Глух к крикам детей и женщин. Он пронзил Захарии пупок, но тот не отступил, защищая до последнего вздоха.
– Хватит, – говорю я.
Будь у меня сила, я бы разодрала накидку. Комната плывет перед глазами. Крохотный сверток смутно маячит сквозь слезы.
– Сколько женщин?
– Все живы.
– А дочери?
– Уцелели, кроме одной, Агаты.