– То, чего тебе не расскажут венецианцы, выясним сами.
Еще одно затишье между взрывами.
Он открывает кулак.
Черное ночное небо с мигающими звездами летит по воздуху.
Звук ударившегося о плитку стекла. Война обнажает тайны. Скрученный комочек ткани, кусочки мерцающих кристаллов отлетают от осколков.
Глава 30. Эйн-Керем, 6 год н.э.
– Они хотят знать состав: как получается, что белый блестит сквозь черный, – говорит торговец Акила. – Не просто получить сосуд.
Он возвращает сосуд с ночным небом, который я довела до совершенства.
– Римляне всегда хотят получить то, что им не принадлежит, – говорю я.
Иаков Старший и Иосиф согласно бормочут. Они пришли помочь провести переговоры с Акилой, который приезжает каждую неделю из Святого города.
Йоханан с интересом за нами наблюдает.
Тонкий рыжеватый пушок на верхней губе и подбородке у него появился раньше, чем стал ломаться голос. Скоро и голос изменится.
– Если они сами узнают, рецепт обойдется им бесплатно, – говорит Йоханан, вставляя свое мнение. – Вопрос в том, насколько умен римлянин?
Иаков и Иосиф посмеиваются и хлопают сына по спине.
– Скоро, нет ли, но их ремесленники это узнают, – говорит Акила. – А для вас лучше живая прибыль, чем чистый убыток.
Меня словно ударили. Его намеки касаются моего возраста и выгоды, которую сын может не увидеть. Мои изделия покупают путешественники, стекающиеся в город. Их приобретают не для хозяйства – для красоты. Мерцающие безделушки, которые будут стоять среди других украшений в домах Амамеи. Но доход означает, что я смогу послать Йоханана учиться. Дать ему образование. Марьям уже отправила Иешуа в Кумран, и сын хочет учиться с ним вместе.
– Узнайте, сколько они предложат платить каждый год за рецепт, – говорю я.
Акиле, кажется, эта идея не по душе, ему бы заключить крупную сделку и получить комиссию. Он уходит от нас недовольный.
– Твой рецепт стоит больше, чем они готовы заплатить, – уверяет Йоханан.
– Вороватые римляне всегда грабят – так или иначе! – Иаков Старший стучит кулаком по столу. – Мы ведь не забыли, что за одно утро они убили три тысячи иудеев? Синедрион лишен власти. Что же дальше? Языческие статуи в наших храмах?
Деревенские мужчины рассуждают легкомысленно. Заявляют, что молятся о том, чтобы Рим направляла рука Владыки мира, но я по глазам вижу, что это не так. Они хотят выплеснуть зло и нанести удар другому злу. Истребить, а не наставлять, наказывать, а не прощать.
Иудеи выступают против своих. Люди не объединяются, а разделяются, и среди уймы разногласий ни одна мысль не кажется ясной. Смотрят друг на друга с оглядкой, в глазах подозрение. Отчаяние искривляет разум, пробуждает ярость, чтобы пустить в ход кулаки или оружие там, где чувствуется угроза. Но я никогда не видела, чтобы одна ненависть отменяла другую.
– Давай поднимемся на гору, – говорит Йоханан по дороге домой.
Он поднимается, прежде чем я соглашаюсь. Знает, что я пойду следом.
Он прыгает по каменистым уступам, как горный козел. Его икры упругие, крепкие, угловатые, как у отца, теперь он на целую ладонь выше, чем другие мальчишки его возраста. Он шагает впереди меня, замирает, затем низко приседает, завороженный.
– Бесхвостая ящерица, – говорит он, когда я его догоняю.
Он стоит на четвереньках, изучая следы в пыли, читает их, как слова на свитке.
Этот ребенок счастливее, когда ходит босиком по земле, чем когда ест, и с самого раннего возраста стремится все исследовать. Копаться в щебне в поисках такого, на что другие не обращают внимания. Панцирь жука, выгоревшая на солнце челюсть дамана. Ему хватает мгновения, чтобы каждая черта и деталь существ, живых или погибших, осталась у него в памяти.
Раскладываю козью шкуру и сажусь.
– Imma, потрогай.
Он проводит моим пальцем по крошечным черным венам, пронизывающим прозрачную оболочку крыла стрекозы.
– Гладко? Но это не так.
Я восхищаюсь как невидимыми складками крыла стрекозы, так и тем, что сын их обнаружил.
Он берет палку и царапает на земле буквы.
Йоханан.
Я беру у него палку и пишу свои буквы.
Yoḥanan bar Zakhariya v’Elisheva.
Йоханан, сын Захарии и Элишевы.
Ходят слухи, что Иешуа, сына Марьям, разыскивают римляне.
Они уже однажды приходили за нашими сыновьями. Неужели придут опять? Что ценного я оставлю этому миру, если не сына?
– Ты бы могла писать истории, как священники, – говорит он.
Первые восемнадцать лет моей жизни я была в семье единственным ребенком, и отец не устоял перед искушением научить меня буквам.
– Только никому ни слова, – сказал он.
И я поняла, что не нужно хвастаться знанием языка. Я и сейчас верна обещанию. Но мне доставляет большое удовольствие и удовлетворение писать для сына.
– Ты пишешь лучше них. То, как ты загибаешь кончики букв.
Я передаю ему палку и снова ложусь на подстилку. Как быстро я стала уставать.
– Мама, проснись.
Йоханан берет меня за плечи и осторожно встряхивает.
Я сажусь, испуганная, сонная. Мне стыдно, что задремала и оставила ребенка без присмотра. Его всегда серьезное выражение лица вызывает чувство вины: почему он не беззаботен, как другие дети? Мать должна быть моложе, умнее.
– Ты кричала, – сообщает он. – Тебе что-то приснилось?
Его глаза встречаются с моими, и мы обмениваемся репликами без слов. Я слышу то, что он знает, что он видит. Образы мелькают перед моим мысленным взором. Все происходит на одном дыхании и быстро прерывается.
– Я не боюсь, – говорит он.
Напряженное выражение лица сменяется мягкостью. Мудростью принятия, которую мне хочется отвергнуть.
Я притягиваю его к себе и держу дольше, чем ему нравится. Облизываю палец, чтобы снять у него с лица грязь. Он морщит нос от вмешательства, отталкивает руку.
Потом откатывается от меня и одним быстрым движением ловит крыло стрекозы, выскользнувшее у меня из рук, и кладет в мешочек, привязанный на поясе. Вскакивает, указывает на что-то, и я поворачиваюсь.
К нам приближается облако пыли, поглощая голубое небо. Нет ничего необычного в том, что возникают пустынные бури и покрывают пылью города и села; если попадешь в такую, легкие забиваются песком.
– Придется поторопиться, мама, – командует он. – Не отставай.
Он уходит, и я иду за ним.
Дверь конюшни распахнута настежь, и мы вбегаем внутрь, захлопывая ее за собой. Мы стоим у двери, тяжело дыша и смеясь, а пыльная буря швыряет песок за нашими спинами. Домашний скот ревет и блеет, потревоженный шумным появлением. Мы хохочем до слез.
– Ну ты быстра, – говорит Йоханан.
– Или ты не торопился, – отвечаю я, зная, что он медлил ради меня.
Хотя соревнования между мальчишками происходят в мире, скрытом от матерей, я знаю, что у сына хорошая скорость, и это признано в деревне. Он не сильно отстает от Иакова Младшего в гонках по улице.
– Он как грек, – сказал как-то Иаков. – Он бы выиграл все состязания у атлетов, что вдвое старше.
Иаков сам в хорошей форме и просто хотел пошутить, но его отец побагровел от злости.
– Придержи язык! Мы не греки, не римляне! Мы сами по себе.
– Он шутит, – вступилась Сара, пытаясь успокоить мужа.
– Прости, abba, – сказал Иаков. – Я не хотел тебя расстраивать.
Он положил руку отцу на плечо.
– Ты родился, чтобы меня расстраивать, – рассердился Иаков Старший, сбрасывая руку сына. – Римское правление, греческая мысль. Все, что отвергает наши традиции. И женщины-язычницы…
Последнее сказано едва слышно, с яростью на лице. Язычницей он назвал Талию. Наши сердца сжались от обиды.
Возможный брак между Иаковом Младшим и Талией был запрещен, у Иакова Старшего с Боханом вспыхнула ссора. Тогда Бохан и его дочь ушли ночью, когда деревня спала. Иаков Младший пришел ко мне и рыдал в объятиях, клялся уйти за ней против воли отца. Но я знала, что этого не будет. Даже в отчаянии он предпочел бы одобрение отца, а не любовь к Талии.
– Обещаю, я буду осторожнее, – сказала Талия, держа в руках сосуд цвета ночного неба, прощальный подарок. – И постараюсь не торопиться.
– Ты можешь всегда вернуться ко мне, – сказала я.
– Ты будешь помнить меня, matrona-imma? – спросила она.
Я прижимаю ее к себе, целую в разгоряченный лоб.
– Пока на небе есть звезды, – отвечаю я.
В конюшне мы с Йохананом переводим дыхание, пока животные успокаиваются. Я замечаю ослика, чужого, который что-то ест. Я подхожу к загону, и животное поднимает голову от мешка с зерном. У меня колотится сердце, бьется чаще, чем когда я бежала с горы. На лбу у ослика вязаная сетка, украшенная крохотными стеклянными бусами. А на шее небесно-голубой стеклянный кулон. Животное с такой замечательной медалью может принадлежать только одному человеку.
– Sh’lama, Элишева.
У двери конюшни, которая ведет во двор, стоит Авнер.
У меня покалывает кожу, когда он зовет меня по имени. Я хочу поприветствовать его в ответ, но от наплыва чувств пропадает голос.
– Йоханан, поздоровайся с Авнером, – говорю я, и сын берет руки Авнера, принимает поцелуи в обе щеки.
– Мы встречались, когда я был маленьким, – сообщает он.
– И правда встречались, – говорит Авнер, взъерошивая ему волосы.
– Мы убежали от бури, – рассказывает Йоханан. – Imma не отставала.
И Авнер тихо смеется, от его теплой кожи доносится сладко-острый запах имбирной травы.
– Будешь шить, пока я не засну? – спрашивает Йоханан после того, как мы пожелали Авнеру спокойной ночи.
Вопрос, который он не задавал с той ночи, когда ему исполнилось десять и он объявил, что будет спать один. А то как же он будет спать в пещерах самостоятельно? Этому он обязательно должен научиться, а мне нужно научиться не беспокоиться.
Я целую его в обе щеки, лоб и подбородок. Провожу пальцами по каштановым кудрям. Пока ребенок засыпает, сажусь за шитье. Мои глаза, забитые песком, тяжелые, все еще покрытые пылью. Я крепко сжимаю веки, пытаюсь сосредоточиться, но швы расплываются. Мне нужен месяц, чтобы прийти в себя после пробежки за сыном, когда мы убежали от песчаной бури.