Катя с Маней нашли в маминых запасах очень красивую коробочку из-под духов (на дне коробочка была обита голубым шёлком и пахла очень приятно!) и стали по всей квартире искать Зинаиду.
Но Зинаида будто сквозь землю провалилась. Катя с Маней облазили всю квартиру, нигде Зинаиду не нашли. Даже на антресолях искали — может, Зинаида ненароком туда забралась? Но на антресолях Зинаиды тоже не оказалось.
Тогда Катя и Манечка привели Матвей Семёнычеву Альфу, дали ей понюхать тапочку, в которой обычно спала Зинаида, и сказали:
— Альфа, ищи Зинаиду!
И умная Альфа сразу Зинаиду нашла. Она побежала в переднюю, разрыла кучу стоптанных тапок и старых ботинок, уткнулась мордой в одну папину пыльную растоптанную туфлю и дважды гавкнула.
Зинаида мирно дрыхла в папиной туфле.
Когда её разбудили, она недовольно высунула голову, поводила по сторонам сонными глазами и снова спряталась сама в себя, видимо, опять заснула.
Девочки положили Зинаиду в коробочку на голубой шёлк, но Зинаиде было всё равно, где спать — в старой туфле или на душистом шелку, лишь бы не мешали.
— Зинаида, ты на нас не обидишься, если мы тебя таинственному незнакомцу отвезём? — на всякий случай спросила Катя круглую серую Зинаидину спину. Но Зинаиде и на это было наплевать. Она даже не ответила. Ей только одного хотелось — чтобы её не будили. А там хоть весь мир пополам тресни!
Далее всё пошло как по маслу. Как только мама ушла, Катя с Маней провертели в коробке две дырочки, чтобы у Зинаиды был свежий воздух, перевязали коробочку той самой голубой ленточкой, которой была перевязана посылка, и выскочили с коробочкой и со свёрнутым в рулон рисунком на улицу.
Где находится Большая Волынская, они, конечно, не знали. Но это пустяки! Стоило перейти дорогу, подбежать к справочному бюро, просунуть в окошечко три копейки, и всё стало ясно как на ладони. Чтобы доехать до Большой Волынской, надо сесть на двадцатый троллейбус, потом пересесть на пятый автобус, потом на третий трамвай — и вот вам Большая Волынская! Получайте! Радуйтесь!
А вот и двадцатый троллейбус подошёл. И народу мало, ну просто никого!
...Через тридцать две минуты четырнадцать секунд расторопные самостоятельные сёстры Сковородкины со своей зелёной коробкой, белым рулоном и с совершенно независимым видом входили в двери издательства «Советская реклама».
— Вам чего? — спросила их лифтёрша. — Вы к кому?
— Мы?.. К таин... К товарищу Переверзееву.
— Дети, что ли?
— Ага, дети.
— А не похожи! — оглядела их с ног до головы лифтёрша. — Я Михал Михалыча знаю. Он мужчина представительный.
Но Катю с Манечкой пропустила.
— Видишь, мы на детей непохожи! — сказала Манечка. — Я же говорила, мы уже взрослые!
Перед девочками была лестница, покрытая серой ковровой дорожкой. По дорожке взад-вперёд сновали люди, какие-то озабоченные женщины в вязаных кофтах и шарфах и мужчины в очках и без очков, с бумагами и без бумаг. На Катю и Маню никто не обращал внимания.
Черепаха Зинаида вдруг отчаянно заскреблась в коробке. Что же вы, мол, стоите, ни туда ни сюда. Уж пришли, так давайте не стесняйтесь, ищите вашего таинственного незнакомца! А то стоите как столбы, всем мешаете!
И тогда сёстры набрались решимости, поднялись по лестнице, потянули за ручку двери, на которой висела чёрная блестящая табличка «Издательство «Советская реклама», и вошли...
То, что они увидели, их поразило. Они ожидали оказаться в квартире, где, по всем правилам, сначала должна была быть прихожая, потом коридор, а потом уже и комнаты, — а оказались сразу в большой-большой, да к тому же набитой множеством людей, комнате, где за письменными столами сидело не меньше пяти–семи женщин всех возрастов, а вокруг бродили ещё какие-то люди, что-то смотрели, перекладывали, о чём-то переговаривались. Женщины за столами писали, склонясь над столом, некоторые пили чай.
Увидев Катю с Маней, все они, как по команде, подняли головы и удивлённо уставились на детей.
Катя с Маней немножко оробели.
— Здравствуйте, — сказали они, несколько заикаясь и обращаясь сразу ко всем, кто находился в комнате.
— Здравствуйте, коль не шутите, — ответила за всех низким сиплым голосом толстая женщина в круглых очках и со стаканом чая в руках, в котором плавала неровная жёлтая долька лимона, и вдруг крикнула куда-то вбок:
— Марь Степанна! Марь Степанна! Иди сюда! Твои девицы заявились! Гляди, как подросли. А я их и не узнала!
И женщина без особого интереса и довольно строго взглянула на Катю и Маню сквозь очки и шумно отпила из стакана большой глоток чаю.
Из двери сбоку выскочила ещё какая-то женщина, наверно Марья Степановна, и тоже не слишком удивлённо уставилась на Катю с Маней.
— Да нет, это не мои, — сказала она. — Вы, дорогие, кого ищете?
Приободрённые ласковым тоном, Катя с Манечкой вынули коробку с черепахой из кармана и сказали:
— Мы ищем товарища Переверзеева. Он тут раньше...
— Михал Михалыча? А он, мои ненаглядные, у директора! А вы кем же ему приходитесь, лапочки? Что-то я раньше не слышала, чтобы у Михал Михалыча были дети!.. Наташ, представляешь? — обратилась она к толстой женщине с чаем. — Ребятки-то, оказывается, Михал Михалычевы! Ай да Михал Михалыч! Ну и хитрец! За холостяка себя выдавал.
— Брось, Марь Степанна, какие дети! У Михал Михалыча мать-старуха и никаких детей. Тоже скажешь!.. — И, обратившись снова к Кате и Мане, строго сказала: — Вам, уважаемые, собственно говоря, чего надо? Зачем вам Михал Михалыч? Кто вы, собственно говоря, ему будете?..
— Мы ему никто не будем, — снова оробели Катя с Маней. — Просто мы ему принесли...
— Что принесли-то?.. Принесли, так давайте. Я передам, когда Михал Михалыч освободится... Вас кто послал-то?
— Никто не послал... Мы сами...
— Сами? — удивилась женщина, — Вы что ж, соседки его, что ли?
— Нет, мы не соседки.
— Хороши девчата, — сказала Марь Степанна. — У моего племянника двое таких. Ух и озорные!
— Так вы не от мамаши Михал Михалыча? — продолжала допытываться женщина в очках.
— Нет, не от мамаши. Мы хотим...
Но тут в соседней комнате, за дверью, резко зазвонил телефон, женщина бросилась туда, а двери, на которых висела табличка «Директор», вдруг неожиданно распахнулись и из них выкатился низенький круглый человек с большим коричневым портфелем. Он размахивал руками и громко кричал:
— Это чёрт знает что такое! Разве это план?! Это не план, а какое-то недоразумение! Я этого не оставлю! Я буду жаловаться! Это возмутительно! Это безобразие! Это чёрт знает что такое!
— Михал Михалыч, тут к вам посетители, — сказала женщина в очках. — Я спрашиваю: от мамаши? Говорят: не от мамаши!
— Что? Посетители? Какие ещё посетители?! Чёрт бы побрал всех посетителей! Говорю вам, Надежда Григорьевна, повторяю вам, если в издательстве ко мне будет по-прежнему такое наплевательское отношение, то я умываю руки! Фотографируйте сами!
— А я что, Михаил Михалыч? Я разве против! Это Никанор Петрович!
— Безобразие! Возмутительно! Нет-нет, в таких условиях я работать отказываюсь! От-ка-зы-ва-юсь! Больше я здесь не появлюсь! Пока! Живите без меня!
Человечек подбежал к вешалке, схватил с быстротой молнии кожаное чёрное пальто, быстро его напялил, водрузил на голову кепку, кинулся к дверям, чуть не сбив с ног Катю и Маню, и исчез.
— Что же вы стоите? — сказала женщина в очках. — Вы Михал Михалыча спрашивали?.. Нужен он вам или не нужен?
— А это... разве... Эм. Переверзеев?
— Переверзеев, он самый, — проворчала женщина. — Другого такого днём с огнём не сыщешь, — и уткнулась в какие-то бумаги.
— Бежим, — сказала Катя. — Догоним его!
— А может, не надо? Я что-то боюсь, — струсила Манечка. — Он какой-то чудной.
— Пустяки! Пусть чудной, — сказала Катя. — Мы только ему всё отдадим и уйдём.
— До свиданья, — сказали всем Катя и Манечка.
— Счастливо, коль не шутите, — ответила за всех женщина, — Переверзеев им понадобился, скажите пожалуйста!
Катя с Маней мигом сбежали по лестнице и выскочили на улицу. Михал Михалыча нигде не было.
— Ушёл!
И вдруг за спиной у девочек грохнула дверь, и на улицу, завязывая на ходу шарф, выкатился Эм. Переверзеев, а за ним ещё какой-то длинный, остроносый, в кепке и в замшевой куртке.
— Нет-нет, ни за что! — возбуждённо говорил Михал Михалыч. — Ни за какие деньги я не стану этого делать! То же халтура! Никакого порядка! Ну как можно в такой атмосфере творчески работать? Никак! Никак! Говорю вам — никак... Федя, Федя! Быстро сюда! — замахал он рукой шофёру, сидевшему за баранкой в синих «Жигулях».
«Жигули» тронулись с места и подкатили к толстяку.
— Сейчас уедет! — испугалась Катя и решительно встала между «Жигулями» и Эм. Переверзеевым.
— Здравствуйте, Михал Михалыч, мы к вам... Вы нас, пожалуйста, извините. Вам некогда, но мы...
Толстяк некоторое время ошарашенно глядел на Катю, потом перевёл взгляд на Манечку, потом на попутчика...
— Вы неправы, — сказал попутчик, — это недоразумение. Уверяю вас, Михал Михалыч, всё наладится!
— Наладится! — взвизгнул толстяк, — Наладится! Не смешите меня. Наладится!.. Федя, где ты там? Вези на Семёновскую! Быстро! Макрухин без нас не начнёт!.. — И толстяк, обогнув мешавшую ему Катю, стал ловко влезать в машину.
— Михал Михалыч, — отчаянно сказала Катя. — Вы, наверное, нас забыли? Мы Катя с Манечкой!
Толстяк на секунду остановился и снова ошарашенно взглянул на Катю:
— Что?.. Как?.. Простите, Катя... что?..
— Михал Михалыч, ну чего вы! — сказал шофёр. — Едем или не едем?
— Конечно, конечно! — Толстяк быстро влез в машину. — Этот Макрухин! Ох уж этот мне Макрухин! Никакой самостоятельности! Без меня — ни шагу! Чёрт знает что! Чёрт знает что!
— А мы?.. — чуть не плача, сказала Катя. — Михал Михалыч, а как же мы? Мы ведь вам Зинаиду принесли!