— Ну вот, — проговорил майор себе в ладонь, — вы говорите. Угрожала его выдать.
— Очень вероятно.
— Он ее убил.
— В высшей степени вероятно.
— Тогда вот и разгадка.
— Зигфельдту совсем не нравятся агенты, которые запускают лапу в транзитный товар, а затем заводят собственное дело.
— Пожалуй, нет.
— Обычно он их убивает. Руками другого агента. Он посылает к ним шпиона. Иногда шпион оказывается слишком алчным. Он вымогает взятку у… скажем… Джованни? На том условии, что не выдаст Джованни и Мейлера их хозяину. А затем, если только он не по-настоящему умный человек, хозяин вычисляет и его, и его тоже убирают.
Капелька пота скатилась по лбу Свита и повисла на брови.
— В сорок третьем году артиллеристов в Италии не было. Они пришли в сорок четвертом, — сказал Аллейн. — Где вы покупаете ваши галстуки?
— …оговорился, в сорок четвертом.
— Хорошо, — Аллейн встал. — Сколько раз человек может обмануть, — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь, — прежде чем собьется со счета? Какова ваша цена?
Подняв голову, Свит уставился на него.
— Не стал бы я пытаться и бежать. Вы, разумеется, лучше знаете свое дело, но у Отто Зигфельдта длинные руки. Как, по сути, и у Интерпола, и даже у лондонской полиции.
Свит промокнул рот и лоб аккуратно сложенным носовым платком.
— Вы ошибаетесь, — выдавил из себя он. — Вы идете по ложному следу.
— Я слышал ваш разговор с Джованни в кафе «Уединенный уголок» без четверти четыре сегодня днем.
Из массивного горла майора вырвался хрип. В первый раз Свит пристально посмотрел на Аллейна и одними губами произнес:
— Я не понимаю, о чем вы говорите.
— У меня есть перед вами преимущество. Я действительно знаю, о чем вы разговаривали с Векки. Да будет вам, — твердо сказал Аллейн. — Ваще запирательство не принесет вам ничего хорошего. Поймите меня. Я здесь в Риме для того, чтобы выяснить все, что можно, об операциях Отто Зигфельдта. Я здесь не для того, чтобы арестовывать мелких агентов, если только это не поможет мне продвинуть мою работу на шаг вперед. — Он мгновение подумал, а потом продолжил: — И конечно, если только этот агент не совершает какого-то поступка, который сам по себе служит основанием для его немедленного ареста. Думаю, мне известно, что вы замышляли. Думаю, вас послал Зигфельдт, чтобы последить за Мейлером и Джованни Векки и сообщить об их побочной деятельности в Италии. Думаю, вы обманули Зигфельдта и действовали заодно с Мейлером и Джованни, и теперь, когда Мейлер исчез, вы боитесь, что он может выдать вас Зигфельдту. Думаю, вы угрожали Джованни выдать его Зигфельдту, если он не откупится от вас по-крупному. И я думаю, вы планируете свернуть дела и убраться подобру-поздорову. У вас нет ни малейшей надежды. Вы в крайне скверном положении так или иначе, верно? В конце концов, возможно, для вас безопаснее всего, чтобы римская полиция упрятала вас за решетку. Римские улицы будут для вас не слишком безопасны.
— Чего вы хотите?
— Полный список агентов Зигфельдта и полный отчет о его modus operandi[44] между Измиром и США. Шаг за шагом. С особенным вниманием к Мейлеру.
— Я не могу. Я не знаю. Я… я не… я не настолько осведомлен…
— Или не настолько пользуетесь доверием? Возможно, нет. Но вы занимаете достаточно высокое положение, иначе не получили бы свою нынешнюю работу.
— Я не могу этого сделать, Аллейн.
— Джованни допрашивают.
— Дайте мне время.
— Нет.
— Я хочу выпить.
— Вы можете выпить. Пойдемте к вам в номер?
— Ладно, — буркнул Свит. — Ладно, будьте вы прокляты, ладно.
Вернувшись в свой отель, Аллейн нашел у себя под дверью записку от леди Брейсли и сообщение, что «Лис»[45] звонил из Лондона и снова позвонит в шесть. На часах было пять пятнадцать. Леди Брейсли написала крупно, слова, словно обезумевшие, расползлись по всему листку.
«Должна вас увидеть, — значилось в записке. — Ужасно срочно. Я в отчаянии. Прошу, прошу, приходите в эти апартаменты как можно скорее. Если увидите К., ничего не говорите. С.Б.».
— Это, — сказал себе Аллейн, — будет посерьезнее. Запугивание фальшивого майора — пасторальная симфония по сравнению с мелодией, которую собирается пропеть леди Б.
Он разорвал записку и отправился в апартаменты.
Леди Брейсли приняла его, как он и предполагал, лежа в шезлонге, одетая в брючный костюм из золотого ламе. Горничная с грубым лицом впустила Аллейна и удалилась, видимо, в спальню.
Леди Брейсли свесила ноги с шезлонга и протянула руки.
— О боже! — воскликнула она. — Вы пришли. О, благодарю вас, благодарю, благодарю.
— Не за что, — сказал Аллейн и посмотрел на дверь спальни.
— Все в порядке. Швейцарка. Ни слова не говорит по-английски.
— Что случилось, леди Брейсли? Зачем вы хотели меня видеть?
— Это страшно секретно. Страшно. Если Кеннет узнает, что я с вами делюсь, не представляю, что он мне скажет. Но я просто не в силах выносить подобные вещи. Это меня убивает. Он не придет. Он знает, что я всегда отдыхаю до шести, а потом он всегда сначала звонит. Мы в безопасности.
— Может быть, вы объясните…
— Конечно. Просто я очень нервничаю и расстроена. Я не знаю, что вы скажете.
— И я не знаю, — легко отозвался Аллейн. — Пока не услышу, в чем дело.
— Это связано с ним. С Кеннетом. И со мной. Это… о, как же рискованно и глупо он себя вел, представить не могу, что на него нашло. А теперь… если бы вы знали, до чего он нас довел.
— Что же он сделал?
— Я не знаю всего. Ну, во-первых, он очень скверно вел себя в Перудже. Связался с дурной компанией, и у него, очевидно, закончились деньги, и… ох, я не знаю… он продал что-то, за что не заплатил. И этот мерзкий убийца Мейлер вытащил его. Или сказал, что вытащил. А потом… когда мы были в этой ужасной церкви, Мейлер заговорил про это со мной и сказал, что полиция… полиция… поднимает шум, и если он не сможет «убедить» их, все выйдет наружу, и Кеннета — только представьте! — арестуют. Он хотел, чтобы я положила пятьсот фунтов где-то в каком-то банке. Мне только нужно было выписать открытый чек, а уж он… как же он выразился… уладит это дело, и мы сможем о нем забыть.
— Вы выписали этот чек?
— Не там и не тогда. Мейлер сказал, что получит в полиции отсрочку на два дня и зайдет за чеком сегодня днем. А потом, разумеется, он исчез, и приключился весь этот ужас с убийством. А потом Джованни — вы знаете? — такой милый, или это мне казалось. Джованни сказал, что все об этом знает и все уладит, только теперь это выйдет дороже. А он пришел сюда сегодня после ланча и сказал, что ситуация серьезнее, чем он понял со слов Мейлера, и он хочет восемьсот фунтов в лирах, или будет проще, если я вместо этого отдам ему какие-то из своих драгоценностей. А у меня есть очень известная диадема, подарок моего второго мужа, только она здесь в банке. И множество колец. Он, похоже, знает все о моих украшениях.
— Вы ему что-нибудь дали?
— Да. Дала. Я отдала ему подвеску с бриллиантами и изумрудами, такую, в виде солнца с лучами. Она застрахована, кажется, на девятьсот фунтов. Она никогда мне особо не нравилась. Но все равно…
— Леди Брейсли, почему вы все это мне рассказываете?
— Потому что мне страшно, — ответила она. — Просто страшно. Я не в силах справиться с этой ситуацией. Кеннет ведет себя так странно и наверняка влип в еще более отвратительную историю. И хотя я его обожаю, мне кажется несправедливым, что он втягивает в это и меня тоже. И я не могу с этим справиться. Я чувствую себя совершенно больной. То место… не знаю, сами-то вы… в любом случае мне дали что-то, чтобы взбодриться, и оно подействовало на меня совсем не так, как они обещали. Это было настолько ужасно. Мистер Аллейн, пожалуйста, пожалуйста, будьте так добры и помогите мне!
Леди Брейсли плакала, бормотала и тянула к нему руки. Еще мгновение, подумал Аллейн, и у нее начнется настоящая истерика.
— Вам плохо, — сказал он. — Дать вам что-нибудь?
— Вон там. На столике с напитками. Таблетки. И бренди.
Аллейн нашел их и налил умеренную порцию бренди. Леди Брейсли попыталась и не смогла вытряхнуть три таблетки. Пришлось ей помочь.
— Вы уверены, что нужно принять три? — уточнил он.
Леди Брейсли кивнула, наклонилась над ладонью, проглотила и запила бренди.
— Транквилизаторы, — пояснила она. — Мне прописали.
Минуту или две она сидела с закрытыми глазами, дрожа.
— Прошу прощения. Налейте себе выпить. — Ее голос прозвучал пародией на светский тон.
Аллейн не обратил внимания на слова леди Брейсли. Когда она открыла глаза и нашла носовой платок, он произнес:
— Я сделаю, что смогу. Думаю, маловероятно, что вашему племяннику угрожает арест. Я уточню. А пока вы не должны и думать о том, чтобы дать Джованни что-то еще. Он шантажирует вас и, разумеется, не ведет никаких переговоров с полицией. Но я не думаю, что он придет. Очень возможно, что он сам уже арестован. Я сейчас уйду, но прежде ответьте мне на один вопрос. Ваш племянник все же встречался с Мейлером в тот день у статуи Аполлона, ведь так?
— Вероятно.
— Чтобы забрать свои наркотики?
— Думаю, да.
— Еще по какой-то причине, вы не знаете? Он вам не говорил?
— Я… думаю… он видел, что Мейлер со мной разговаривал, и увидел, что я расстроена. И… думаю, он хотел узнать, не… не…
— Не согласились ли вы откупиться?
Леди Брейсли кивнула.
— Когда ваш племянник явится, — мрачно сказал Аллейн, — передайте ему, что я хочу его видеть. Я буду в своем номере, сто сорок девятом, еще час. И по-моему, леди Брейсли, вам следует лечь в постель. Прислать вашу горничную?
— Она придет.
Теперь леди Брейсли смотрела на Аллейна с напряжением, испугавшим его. Внезапно она бессвязно забормотала слова благодарности, и поскольку остановить этот поток, похоже, не было никакой надежды, Аллейн покинул ее, не выслушав до конца, и вернулся к себе.