Уходящим, безучастным,
Как бегущая волна,
Бесприютным, как она, —
Видеть полдень, полночь, зорю
В месте каждый раз ином,
Вечно помнить об одном:
К морю! К морю! К морю! К морю!
Гимн рабочих
Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
Наша сила, наша воля, наша власть.
В бой последний, как на праздник, снаряжайтесь.
Кто не с нами, тот наш враг, тот должен пасть.
Станем стражей вкруг всего земного шара
И по знаку, в час урочный, все вперед.
Враг смутится, враг не выдержит удара,
Враг падет, и возвеличится народ.
Мир возникнет из развалин, из пожарищ,
Нашей кровью искупленный новый мир.
Кто работник, к нам за стол! Сюда, товарищ!
Кто хозяин, с места прочь! Оставь нам пир!
Братья-други! Счастьем жизни опьяняйтесь!
Наше всё, чем до сих пор владеет враг.
Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
Солнце в небе, солнце красное – наш стяг!
Бездействие
К престолу божества, покинув дольний мрак,
Избранники в лучах бессмертья подходили.
И каждый вкруг чела носил избранства знак:
Победный лавр иль терн, иль снег
безгрешных линий.
И только дух один – печальный, без венца
(Хотя сама печаль светлей, чем диадема),
Храня следы от слез вдоль бледного лица,
Стоял вдали от всех, пред стражами эдема.
Кто ты, печальный дух? Свершил ли ты дела,
За что бессмертие должно служить наградой?
Я жил в бездействии, боясь добра и зла.
Я в тишине сгорел забытою лампадой.
Любовью к сну во сне вся жизнь моя была,
Любовь – страданием, страдание – отрадой.
«В моей душе любовь восходит…»
В моей душе любовь восходит,
Как солнце, в блеске красоты,
И песни стройные рождает,
Как ароматные цветы.
В моей душе твой взор холодный
То солнце знойное зажег.
Ах, если б я тем знойным солнцем
Зажечь твой взор холодный мог!
«Век, что в мире живет, происходит от мира…»
Век, что в мире живет, происходит от мира,
Лишь твоя красота не от мира сего.
Больше мертвой земли и живого эфира.
В ней призыв, но куда? Отраженье – чего?
Кто увидел твой свет, кто в сиянья и тени
Твоих медленных глаз смел проникнуть душой,
Тот к пределу пришел прежних чувств и хотений,
Тот у входа стоит в мир иной и чужой.
Ты горишь, не сгорая, подобно алмазу,
И лучами твоими рассказано то,
Что изведать тебе не случалось ни разу
И чего, может быть, не изведал никто.
Я любовью влекусь, но не знаю, к тебе ли,
Или к тайне твоей, столь чужой для тебя.
Как лампада пред Ликом в безмолвии келий,
Я горю, созерцая, – сгораю, любя.
Волна
Нежно-бесстрастная,
Нежно-холодная,
Вечно подвластная,
Вечно свободная.
К берегу льнущая,
Томно-ревнивая,
В море бегущая,
Вольнолюбивая.
В бездне рожденная,
Смертью грозящая,
В небо влюбленная,
Тайной манящая.
Лживая, ясная,
Звучно-печальная,
Чуждо-прекрасная,
Близкая, дальняя…
«Как за бегущим валом вал…»
Как за бегущим валом вал,
Часы неслись над отмелью забвенья.
Качаясь, маятник рождал
И отрицал рождения мгновенья.
Я после многих грустных лет
Слова любви шептал преображенный.
Ты взором отвечала: нет,
Гася огонь, твоей душой зажженный.
«Многогрешными устами…»
Многогрешными устами
Много грешных уст и чистых
Целовал я под лучами
Дня и в тьме ночей душистых.
Целовал их после пышных
Клятв и пламенных признаний,
Целовал без слов излишних
В торопливом обладанье.
Клятвы все давно забыты,
Как слова туманной сказки,
И в забвенье общем слиты
Ими купленные ласки.
Вы ж доныне в сердце живы,
О, случайные свиданья,
Легких встреч восторг нелживый,
Безымянные лобзанья.
«Моей вы вняли грустной лире…»
Моей вы вняли грустной лире,
Хоть не моей полны печали.
Я не нашел святыни в мире,
Вы счастья в нем не отыскали.
Так рвется к небу и не может
Достичь небес фонтан алмазный,
И душу нежит и тревожит
Его рассказ непересказный.
А рядом ива молодая
Поникла под напев унылый.
Ее манит земля сырая,
Прильнуть к земле у ней нет силы…
На корабле
Ни дум, ни тревог… Эти дни я живу,
Отдавшись во власть благодетельной фее.
Здесь небо светло, и чем дальше плыву,
Тем глубже оно и светлее.
Вот якорь свободен и парус надут.
Вперед! – и пусть жемчуг кипит за кормою.
Как шейхи, навстречу нам волны идут
Зеленые, с белой чалмою.
На палубе собран племен маскарад:
Кайфуют, хохочут, беседуют шумно.
Речей не пойму я – и верить я рад,
Что каждое слово разумно.
Ни дум, ни тревог… Я сомненья забыл
С их жгучей тоской, с их насмешкою яркой.
Я темную книгу познанья закрыл
И яркой любуюсь виньеткой.
«На палубе сырой мелькали мы, как тени…»
На палубе сырой мелькали мы, как тени.
Напрягши взор, глядел смущенный капитан.
И Волга, и земля исчезли в отдаленье.
Над ставшим кораблем шатром стоял туман.
И день прошел, и ночь. И день забрезжил снова.
Вдруг долетел к нам звон и замер в белой мгле, —
Воскресный благовест, привет села родного…
Там люди! Там земля! Там праздник на земле!
Окутан мглой страстей, тоски и унижений,
Я слышу иногда какой-то бодрый зов.
То голос ли земной грядущих поколений,
Или привет иных счастливейших миров?
И верю я в тот миг: есть край обетований.
И жадно внемлю гул далеких ликований.
«Не всё ль равно, правдива ты иль нет…»
Не всё ль равно, правдива ты иль нет,
Порочна иль чиста. Какое дело,
Пред кем, когда ты обнажала тело,
Чьих грубых ласк на нем остался след.
Не истину – ее искать напрасно —
Лишь красоту в тебе я полюбил.
Так любим тучи, камни, блеск светил;
Так море, изменяя, всё ж прекрасно,
И как порой, при виде мертвых скал,
Наш дух, почуяв жизнь, замрет в тревоге, —
Так лживый взор твой говорит о боге,
О всем, что в мире тщетно я искал.
И не сотрет ничье прикосновенье
Портрет
Я долго знал её, но разгадать не мог.
Каким-то раздвоением чудесным
Томилась в ней душа. Ее поставил Бог
На рубеже меж пошлым и небесным.
Прибавить луч один к изменчивым чертам —
И Винчи мог бы с них писать лицо Мадонны;
Один убавить луч – за нею по пятам
Развратник уличный помчался ободренный.
В ее словах был грех и страстью взор горел,
Но для греха она была неуязвима.
Она бы соблазнить могла и херувима,
Но демон обольстить ее бы не сумел.
Ей чуждо было все, что мир считал стыдливым,
И, в мире не признав святого ничего,
Она лишь в красоте ценила божество,
И грех казался ей не злым, а некрасивым.
И некрасивыми, как грех, казались ей
Объятия любви и материнства муки.
Она искала встреч и жаждала разлуки,
Святая без стыда, вакханка без страстей.
Тебе, я знаю, жить недолго суждено.
Смеешься ль ты порой, грустишь ли одиноко,
Всегда ты нам чужда, душа твоя далёко.
Так тучи в поздний час, когда в полях темно,
Последним золотом заката догорая,
Блестит одна, земле и небесам чужая.
Как тучка легкая, короткой жизни путь
Проходишь ты, горя красою безучастной.
Боишься ты любви, томя напрасно грудь
Мечтами гордыми и жалостью бесстрастной.
Но более, чем жизнь, чем свет и божество,
Твоей души люблю я красоту больную.
И много стражду я, и тяжело ревную,
Но изменить в тебе не мог бы ничего.