Быть может, близок день, и я приду с цветами
Туда, где цвет увял нездешней красоты.
Как тучка бледная, сольешься с небесами,
Растаешь в вечности, загадочной, как ты.
Смерть
Сонет
Она печальна у одра болезни,
В расстанный час, при громком плаче жён;
Торжественна в движеньи похорон,
В протяжности заупокойной песни;
Грозна пред плахой, за стеной тюрьмы;
Мечтательна под тенью ив надгробных;
Всесильна на полях сражений злобных;
Уродлива в дыхании чумы.
Но ужас смерти, близкой, неотлучной,
Постиг я лишь наедине с собой,
В мельканьи дней под лепет однозвучный,
В усталости души, еще живой,
В забвении всего, что было свято,
В измене всем, кого любил когда-то.
«Я знал, что счастья нет. Вдруг счастие сошло…»
Я знал, что счастья нет. Вдруг счастие сошло
Такое жгучее, что им дышать нет силы.
Дитя! Сестра! Жена. Мое добро и зло,
Мой неискупный грех, мой подвиг непостылый!
Живое божество, кому мои уста
Несут и мед молитв, и вместе яд лобзаний,
Непостижимый сон средь буйства обладаний.
О, тайна для души, для взоров – нагота!
«Я увидел ее. Как чужие, мы друг мимо друга…»
Я увидел ее. Как чужие, мы друг мимо друга
Без привета прошли.
Мы прошли, не смутясь, лишь глаза
выраженья испуга
Утаить не могли.
И с злорадством невольным, и с дрожью
проснувшейся муки
Я замедлил свой взор:
О, как грустно на ней отразилися
годы разлуки,
Как увяла с тех пор!
Я ее не жалел. Но отрадное чувство твердило
Там внутри, в глубине:
Может быть, хоть одну из морщин этих
ранних родило
Сожаленье ко мне.
«Насытил я свой жадный взор…»
Насытил я свой жадный взор
Всем тем, что взор считает чудом:
Песком пустынь, венцами гор,
Морей кипящим изумрудом.
Я пламя вечное видал,
Блуждая степью каменистой.
Передо мной Казбек блистал
Своею митрой серебристой.
Насытил я свой жадный слух
Потоков бурных клокотаньем
И гроз полночных завываньем,
Когда им вторит горный дух.
Но шумом вод и льдом Казбека
Насытить душу я не мог.
Не отыскал я человека,
И не открылся сердцу бог.
Утешение
Оно не в книгах мудреца,
Не в сладких вымыслах поэта,
Не в громких подвигах бойца,
Не в тихих подвигах аскета.
Но между тем, как скорби тень
Растет, ложась на все святое, —
Смотри: с востока, что ни день,
Восходит солнце золотое.
И каждый год цветет весна,
Не зная думы безотрадной,
И, солнца луч впивая жадно,
Спешат на волю семена.
И всходы тайной силой пучит,
И вскоре листья рождены,
И ветер ласковый их учит
Шептать название весны.
Душа свершила круг великий.
И вот, вернувшись к детским снам,
Я вновь, как праотец мой дикий,
Молюсь деревьям и звездам.
«Я слишком мал, чтобы бояться смерти…»
Я слишком мал, чтобы бояться смерти.
Мой щит не Бог, а собственная малость.
Пытался я бессмертие измерить,
Но сонной мыслью овладела вялость.
Я слишком мал, чтобы любить и верить.
Душе по силам только страсть иль жалость.
Под сводом неба, кажется, безмерным
Я вижу лишь свой труд, свою усталость.
Лежал я где-то на одре недуга.
Мутился ум. И вдруг Она предстала,
Твердя: «Молись! Я – вечности начало,
Я – ключ всех тайн, порог священный круга».
И я ответил с дрожию испуга:
– Мне холодно. Поправь мне одеяло.
«Быть может, мир прекрасней был когда-то…»
Быть может, мир прекрасней был когда-то,
Быть может, мы отвержены судьбой.
В одно, друзья, в одно я верю свято,
Что каждый век быть должен сам собой.
Нет, за свою печаль, свою тревогу
Я не возьму блаженства прошлых дней.
Мы, отрицая, так же служим богу,
Как наши предки – верою своей.
Пускай мы пьем из ядовитой чаши.
Но если бог поставил миру цель,
Без нас ей не свершиться. Скорби наши —
Грядущих ликований колыбель.
Мои сомненья созданы не мною,
Моя печаль скрывается в веках.
Знать, вера предков родилась больною
И умереть должна у нас в сердцах.
Из рук судьбы свой крест беру смиренно,
Сомнений яд хочу испить до дна.
Лишь то, чем мы живем, для нас священно —
И пусть придут иные времена!
Самоубийца
Фрагмент
Лень умереть. Лень мыслию инертной
Минувшее прощально обозреть.
Лень думать над запискою предсмертной.
Лень усыплять свой страх. Лень умереть.
Лень отыскать и распечатать склянку,
Где Вечность спит и ждет, что позову.
Лень перейти с лица земли в изнанку.
Лень умереть – и оттого живу.
«Не месяц за его печаль и красоту…»
Не месяц за его печаль и красоту,
Не солнце за его порфиру золотую,
Я полюбил падучую звезду,
Я полюбил небес изгнанницу больную.
Среди надменных звезд, сверкавших без числа,
Горевших, как венцы, струившихся, как реки,
Она слезой по небу потекла,
И в этот миг ее я полюбил навеки.
О, жаркая слеза полуночи немой,
Упавшая на грудь холодного эфира, —
Куда, куда, объята вечной тьмой,
Ты, одинокая, летишь пустыней мира?
Мой Гений плачущий, прикованный к земле,
Тебе во след глядит с молитвой сокровенной:
О, если б и ему блеснуть во мгле
И жаркою слезой упасть на грудь вселенной!
В деревне
Я вижу вновь тебя, таинственный народ,
О ком так горячо в столице мы шумели.
Как прежде, жизнь твоя – увы – полна невзгод,
И нищеты ярмо без ропота и цели
Ты все еще влачишь, насмешлив и угрюм.
Та ж вера детская и тот же древний ум;
Жизнь не манит тебя, и гроб тебе не страшен
Под сению креста, вблизи родимых пашен.
Загадкой грозною встаешь ты предо мной,
Зловещей, как мираж среди степи безводной.
Кто лучше: я иль ты? Под внешней тишиной
Теченья тайные и дно души народной
Кто может разглядеть? О, как постигнуть мне,
Что скрыто у тебя в душевной глубине?
Как мысль твою прочесть в твоем покорном
взоре?
Как море, темен ты: могуч ли ты, как море?
Тебя порой от сна будили, в руки меч
Влагали и вели, куда? – ты сам не ведал.
Покорно ты вставал… Среди кровавых сеч
Не раз смущенный враг всю мощь твою изведал.
Как лев бесстрашный, ты добычу добывал,
Как заяц робкий, ты при дележе молчал…
О, кто же ты, скажи: герой великодушный,
Иль годный к битве конь, арапнику послушный?
В оливковой роще
На серебре зари, на дали нежно-синей
Листва олив сплелась в прозрачные шатры.
И зелень их светла, как предвечерний иней,
Сквозит, как кружево, и тает, как пары.
Она слилась в одно своею тенью бледной,
И раньше, чем заря, все ярче и мертвей,
Погасла за горой с тревожностью бесследной,
Уже разлился мир средь масличных ветвей.
И роща спит давно. Когда же в мрак сребристый
Случайно долетит вечерний луч иль звук,
Он в дым и в тишину преобразится вдруг:
Далекой меди звон, потоков голос чистый,
Призывы робкие из тьмы незримых гнезд.
Прощальный лепет птиц и первый трепет звезд.
«В страданьях гордость позабыв…»
В страданьях гордость позабыв,
Я гнул колени пред тобою
И длил униженной мольбою
Давно свершившийся разрыв.
В какой-то призрачной надежде
Шептал я нежные слова,
Так много значившие прежде.
Теперь понятные едва.
Но между тем как я устами