Мужчина усмехнулся.
– По законам шариата можно иметь четыре жены и пять наложниц. Столько жен было у пророка Мухаммеда.
– А ты уже догнал Мухаммеда?
Алькен расхохотался.
– Нет, красивая, не догнал пока. Да и зачем мне столько?
– А сколько тебе надо?
Лежа на спине, Алькен погладил по светлым волосам русскую женщину, пристроившуюся у него на груди и смотревшую ему прямо в глаза.
– Дома у меня две жены. Было три. В России – ты одна. Вы, русские женщины, совсем другие. Во всех планах. Вы привыкли иметь мужчину только для себя, не стремитесь ему угодить так, как это делают наши женщины. В гареме много жен, а муж один, и женщина старается опередить всех соперниц, выделиться, одержать верх – и влюбить в себя господина. Ваши женщины даже не догадываются обо всех уловках, которые знают восточные красавицы.
– Но ты же сам говорил, что твоя жена… та, которая последняя, тебя не удовлетворяет…
– Правильно, говорил. Но только про последнюю жену. Ее больше нет. Я женился на ней только потому, что у меня важные дела с ее отцом. Он – большой человек у нас. Но дочь воспитал неправильно. С точки зрения восточного мужчины, неправильно. У нас принято внушать девочкам с детства, что надо быть покорной мужчине, они не смеют перечить! А она, понимаешь ли, газет начиталась и заявила мне как-то, что женщины в восточных странах приходят к власти, а мы в Джамбуле такие отсталые. Эмансипация.
– А что делают жены, когда муж в отъезде? Вот твои сейчас, например?
– Работают, – удивился вопросу Алькен. – Старшая, байбиче, руководит. Она – второй человек в доме после мужа. Как мастер в цеху. Распределяет задания между младшими. У меня, правда, целой артели пока нет, но я знаю много семей, где, можно сказать, производство поставлено на поток.
– Но неужели у них не возникает протеста, неужели они хотя бы просто не хотят мужика только для себя?! – недоумевала Маша.
Алькену снова стало смешно.
– Девочка, тебе этого не понять. У тебя другое воспитание, тебе не внушалась с детства покорность. Вот например, моя последняя, самая младшая жена попыталась открыть рот – совсем чуть-чуть – и я ее наказал. Моя старшая жена, поняв, что я недоволен последней, приложила массу усилий, чтобы отравить ей жизнь. Младшая покончила с собой. Кстати, ее отец на меня не сердится. Признает, что сам был неправ. Слишком много позволял любимой дочери. Она выросла в семье большого человека – и оказалась непохожей на других наших женщин. В результате поплатилась за это.
Маша надолго задумалась.
– Алькен, но кто все-таки лучше – восточные женщины или русские?
– Русские, – без колебаний ответил Алькен. – Но в жены русскую я никогда не возьму.
Он крепко прижал Машу к себе. Она почувствовала, что мужчина снова ее хочет. У них обоих участилось дыхание. И без того горячее тело Алькена запылало жаром. Маша обвила его шею руками. Они перекатились на бок и долго любили друг друга…
На следующее утро на проститутку Свету, ночевавшую с Ибраем, было страшно смотреть. Как вчера утром на Машу. Они встретились глазами и сразу же поняли друг друга: фингал под глазом и опухоль у Корицкой еще не спали.
– Дай иголку с ниткой и булавки, – попросила девушка. – А то порвал мне всю одежду: так торопился.
Она грустно усмехнулась.
Алькен с Ибраем с самого утра куда-то уехали, забрав два чемодана.
Маша напоила Свету кофе и помогла зашить порванное – так, на скорую руку, только чтобы добраться до дома. Ибрай дал ей денег на такси (в дополнение к плате за услуги), но Света не собиралась кататься на машине, если можно доехать общественным транспортом и сэкономить. У нее ребенок. Кормить надо. Вот и приходится терпеть таких. Света кивнула в сторону комнаты.
Они тепло попрощались, и Света уехала.
Вечером Алькен с Ибраем вернулись с какой-то небольшой черной сумкой. Чемоданов с ними не было. Алькен кинул сумку к окну в маленькой комнате. Там между тумбой и стеной оставалось небольшое пространство, где у Маши валялись разные мешки, старые сетки, сумка с порванной ручкой. Кунанбаев поднял несколько мешков, сунул черную сумку туда и накрыл ее ими.
– Не трогать! – сурово приказал он Маше.
– Хорошо, – сказала она – покорно, ну прямо как восточная женщина.
Маша накормила их ужином и отправилась мыть посуду. Из кухни она услышала, как мужчины о чем-то ругаются в большой комнате. Они говорили на своем языке, так что ей была совершенно непонятна причина спора. Она спокойно продолжала мыть посуду. Кто-то резко отодвинул стол. Алькен что-то орал. Ибрай тоже не оставался в долгу. Маша оставалась на кухне. Двое дерутся: третий не приставай.
Маша решила вынести помойное ведро. Стоя у мусоропровода, она услышала, как звонит телефон. Девушка бросилась на кухню, где стоял один из аппаратов, но Алькен уже успел снять трубку в комнате. Говорили по-русски. Машино любопытство одержало верх над страхом, и она навострила ушки…
– Ну так вы готовы дать ответ? – спросили на чистом русском языке, без какого-либо акцента.
– Мы согласны, – сказал Алькен.
– Нет! – закричал стоявший рядом Ибрай. – Нет!
Звонивший определенно услышал голос Мустафина и уточнил:
– Так все-таки да или нет? Если вы не хотите снизить ставку, мы будем работать с другими партнерами. Они организуют поставки товара даже за меньшие деньги, чем мы предлагаем вам. Я вообще даю вам столько лишь потому, что мы давно знаем друг друга.
– Мы согласны, – повторил Кунанбаев.
– Нет! – опять закричал Мустафин.
– Если ты не хочешь участвовать в деле, я буду работать с ними один! – огрызнулся Алькен.
Внезапно дом содрогнулся от грохота. Маша подумала, что у нее сейчас разорвутся барабанные перепонки. Она в первый момент не поняла, что случилось. В тишине, последовавшей за звуком выстрела, раздались стоны. Стонал Алькен.
Первая мысль, которая появилась у Маши в голове, была: «Бежать!» Она не знала, жив ли Мустафин. Кунанбаев произнес ее имя:
– Ма… Маша!
Она бросилась в комнату.
Ибрай лежал в луже крови и невидящими глазами смотрел в потолок. Алькен тоже лежал на полу и держался за живот, из которого торчал столовый нож. По его рукам текла алая кровь. Рядом валялся обрез.
Ее глаза наполнились ужасом. «Два покойника у тебя дома», – сразу же вспомнились слова Никифоровны. Вот они. Но Алькен пока еще жив.
– Врача… – прохрипел Алькен.
Взгляд Маши упал на открытый чемодан, стоявший посреди комнаты. Причина стрельбы ей стала понятна: Алькен с Ибраем привезли в Питер партию наркоты.
Она бросилась к телефону. Кто-то из соседей уже стучал ей в дверь, спрашивая, что произошло. Первым Маша набрала номер сотового телефона Марианны. Больше обратиться было не к кому.
– Марьяша! – вырвался у нее просто животный стон. – Приезжай немедленно! Никифоровна была права!
– Что ты несешь? – спокойно спросила Марианна. – Возьми себя в руки. Я не могу все бросить и нестись к тебе. Что произошло?
– Ибрай мертв, Алькен еле дышит! Они…
– Что?! – воскликнула Марианна. – Ты дома?
– Да, – затараторила Маша. – Они подрались. Из-за наркоты, наверное. Тут чемодан открытый стоит. У Алькена из живота торчит нож. Обрез там рядом валяется. Я…
– Я приеду вместе с капитаном Уховым, – сказала Марианна. – Звони в милицию. Немедленно. И в «Скорую». Мы выезжаем.
Глава 18
Год 1995-й. Вторник, 28 марта
Владимир Вениаминович остановился в дверях Машиного подъезда. Мокрые брюки неприятно прилипли к телу. Ему было противно. Чувство брезгливости вызывали не только пропитанные мочой брюки, но и Маша… Разве мог он предположить, что она до него была с этим чуркой?! Она же грязная. Владимир Вениаминович всегда считал женщин, побывавших в постели чурок, грязными. Как она могла?! Да если бы Владимир Вениаминович знал об этом, то никогда бы с ней не связался… Но она показалась ему такой миленькой, и ему требовалось, чтобы кто-то сопровождал его на презентации и фуршеты. Маша же роль дамы для эскорта выучила прекрасно, отточила мастерство.
А куда она сопровождала этого узкоглазого? Вдруг кто-нибудь из партнеров видел Машу вначале с этим чуркой, а потом с Владимиром Вениаминовичем… Надо надеяться, что не видел, иначе… Что иначе? Мало ему последнего шантажа. И так сыт по горло. Если бы только постоянно не думать о том, что его в неприглядном виде прямо сейчас могут увидеть другие! Те, кому отправили видеокассеты. Если уже отправили, конечно.
Веру, жену, брать с собой никуда больше нельзя. Она погрузнела, на лице появились признаки, ясно показывающие, что женщина пьет. Она очень изменилась. От той молодой, симпатичной, худенькой девушки, с которой он познакомился пятнадцать лет назад, не осталось и следа. Он тогда все удивлялся, что у нее уже есть ребенок: в двадцать три она выглядела на шестнадцать.
К тому же Вера могла его опозорить (и тогда стыдиться пришлось бы не только ее внешнего вида). Выпив, Вера не могла сдерживаться: она теряла контроль над языком и на людях могла выдать такое…
Она и выдала, стерва, звезда экрана. И как только вышла на этих мерзавцев? И кто в фирме постарался? Кто его снимал? Всех бы уволил, гадов… Но кто тогда будет работать? Вот если бы точно выяснить, кто, он бы ему устроил…
А Верка-то, Верка… Он ее пятнадцать лет кормит-поит, а она, неблагодарная тварь, выдает перед камерой…
Но больше всего Владимира Вениаминовича беспокоил Эдик. Кассета с Веркой – черт с ней. Ну разошлют ее по различным адресам – ну и что? Посмеются мужики. И какое кому дело до того, что происходит у него дома? Ругается с женой, орет на нее, бьет иногда. В общем, ничего такого особенного. Многие так. Может, поменьше, а может, и побольше. На Машку-то, например, не орал, а следовало бы. На такую сучку. С узкоглазым, с чуркой связалась! И не бил ее Владимир Вениаминович, вообще ни разу не ударил. Но теперь ей от чурки хорошо достанется. Узкоглазый ее повоспитывает.