Таблица 2 Вероятности «делания» денег на различных временных интервалах
Доход в 15 % с годовой волатильностью (или неуверенностью) в размере 10 % в год переходит в 93 %-ую вероятность делания денег в любом заданном году. Но при рассмотрении в узком интервале времени это превращается в простую 50,02 %-ую вероятность делания денег в течение любой данной секунды, как показано в Таблица 2. По самому узкому приращению времени наблюдение не покажет ничего. Будучи эмоциональным человеком, дантист чувствует острую боль с каждой потерей, она окрашивается красным цветом на его экране. Он получает некоторое удовольствие, когда работа дает положительный результат, но оно не эквивалентно той боли, которую он испытывает при отрицательном.
В конце каждого дня дантист будет расстраиваться. Поминутная экспертиза его работы покажет, что каждый день (предполагаем восемь часов в день) он будет иметь 241 радостную минуту против 239 нерадостных. В год это будет 60,688 против 60,271 соответственно. Теперь прикинем, поскольку нерадостная минута эмоционально хуже радостной в терминах удовольствия, то дантист имеет большой эмоциональный дефицит при исследовании своей работы с высокой частотой.
Рассмотрим ситуацию, когда дантист исследует свой портфель только после получения ежемесячного отчета из брокерского дома. Поскольку 67 % его месяцев будут положительными, он испытывает муки боли только четыре раза в год и восемь раз получает удовлетворение. И это тот же самый дантист, следующий той же самой стратегии. Теперь глянем на дантиста, рассматривающего свои результаты только один раз в год. За ожидаемые следующие 20 лет своей жизни он испытает 19 приятных неожиданностей на каждую неприятную!
Такое интервальное свойство случайности часто неправильно истолковывается даже профессионалами. Я видел доктора наук, который спорил о результатах, наблюдаемых в узком интервале времени (бессмысленных по любым стандартам).
При рассмотрении под другим углом, если мы возьмем коэффициент отношения шума к тому, что мы называем не шумом (то есть левая колонка к правой колонке), и исследуем количественно, то имеем следующее. В течение одного года мы наблюдаем грубо 0,7 шумовых частей на каждую часть результата, в течение одного месяца ― 2,32 шумовых части на каждую часть результата, одного часа ― 30 шумовых частей, одной секунды ― 1796 шумовых частей на каждую часть результата.
Несколько заключений.
1. По короткому приращению времени можно наблюдать вариабельность портфеля, но не дохода. Другими словами, каждый видит изменение и ничего больше. Я всегда напоминаю себе, что в лучшем случае можно наблюдать комбинацию изменения и дохода, но не только дохода.
2. Наши эмоции не предназначены для понимания предмета. Дантист добивался большего успеха, когда имел дело с ежемесячными отчетами, чем с более частыми. Возможно, для него было бы даже лучше, если бы он ограничил себя ежегодными отчетами.
3. Когда я вижу инвестора, стоящего на бульваре с букетом живых цветов, и контролирующего свой портфель по сотовому телефону или карманному компьютеру, я доволен и улыбаюсь. Наконец, я полагаю, что я не свободен от такого эмоционального дефекта, но справляюсь с ним, не имея никакого доступа к информации, кроме как в редких случаях. Я предпочитаю читать поэзию. Если событие достаточно важно, информация найдет путь к моим ушам. Я возвращусь к этому пункту в свое время.
Та же самая методология может объяснить, почему новости (высокая шкала) полны шумом и почему история (низкая шкала) в значительной степени лишена этого (хотя и чревата проблемами интерпретации). Это объясняет, почему я предпочитаю не читать газету (кроме некролога), почему я никогда не болтаю о рынках, а, находясь в торговом зале, общаюсь с математиками и секретарями, а не трейдерами. Это объясняет, почему лучше читать Экономист по субботам, чем «Уолл Стрит джорнал» каждое утро (с точки зрения частоты, не учитывая массивного разрыва в интеллектуальном классе между этими двумя изданиями).
Наконец, причина, по которой сгорают люди, слишком близко смотрящие на случайность, в том, что их эмоции иссушаются рядом испытанных мук. Независимо от того, что требуется людям, острая отрицательная боль не компенсируется положительным чувством (некоторые поведенческие экономисты оценивают, что отрицательный эффект может до 2,5 раз превышать величину положительного), что будет вести к эмоциональному дефициту.
Некоторые так называемые мудрые и рациональные люди часто обвиняют меня в «игнорировании» возможной ценной информации в ежедневной газете и отказе учесть детали шума в качестве «краткосрочных событий». Отдельные личности из числа моих работодателей обвиняли меня в том, что я якобы живу на другой планете.
Суть моей проблемы: я не рационален и склонен тонуть в случайности и испытывать эмоциональную пытку. Я знаю о своей потребности размышлять на скамьях парка и в кафе далеко от информации, но я могу делать это только, если я лишен этого. Мое единственное преимущество в жизни в том, что я знаю некоторые из моих слабостей. Главными своими слабостями я считаю неспособность приручить свои эмоции, столкнувшись с новостями, и невозможность наблюдать результаты с ясной головой. Для меня тишина гораздо лучше, подробнее об этом поговорим в части III.Глава четвертая Случайность, нонсенс и научный интеллектуал
Применение генератора Монте-Карло для искусственного разума и сравнения его со строго неслучайной конструкцией. Научные войны входят в деловой мир. Почему эстет во мне любит быть одураченным случайностью?
Случайность и слово
Выводы, полученные благодаря опытам с двигателем Монте-Карло, можно распространить и на гуманитарную сферу, тем более что все явственнее проявляются различия между научным интеллектуалом и интеллектуалом-гуманитарием. Высшая точка противостояния ― так называемые «научные войны». Сторонами интеллектуальных баталий выступают лирики и физики. Начало разделу сфер влияния было положено в Вене в 1930-х годах. На своем собрании физики признали достижения науки столь существенными, что решили притязать на области, ранее закрепленные за гуманитариями. Поскольку, на их взгляд, литературным мышлением можно прикрывать множество глупостей, они решили освободить мышление от риторики, оставив ее литературе и поэзии, где это было вполне уместно.
Желая придать строгость интеллектуальной сфере, физики объявили, что утверждения могут попадать только в две категории:
дедуктивные, подобно «2 + 2 = 4», то есть неоспоримо вытекающие из точно определенной аксиоматической структуры (правила арифметики, в нашем случае);
индуктивные, то есть поддающиеся проверке некоторым иным способом (опыт, статистика и т. д.), например «в Испании идет дождь» или «жители Нью-Йорка грубы».
Все остальное ― ерунда. Нет нужды говорить, что проверить индуктивные утверждения трудно, а иногда даже невозможно, как мы увидим при описании проблемы черного лебедя: эмпиризм может быть даже хуже, чем любая другая форма ерунды, если дает кому-то уверенность или убежденность (чтобы углубиться в проблему мне потребуется несколько глав). Принятое физиками решение обязывало интеллектуалов предоставлять доказательства или свидетельства для своих утверждений. Идеи этого Венского Кружка стали источником для развития теорий Витгенштейна, Поппера, Карнапа [14] и многих других.
Различить научного интеллектуала и интеллектуала-гуманитария можно следующим способом. Научный интеллектуал обычно способен распознать письмо гуманитария, в то время как литератор вряд ли способен определить различия между строками, написанными ученым и бойким лириком. Это еще заметнее, когда интеллектуал-гуманитарий начинает использовать научную терминологию (например, «принцип неопределенности», «теорема Геделя», «параллельная вселенная» или «относительность») вне контекста, либо, как часто бывает, с прямо противоположным научному смыслом. Я предлагаю прочитать веселые Фешенебельные нонсенсы, собранные Аланом Сокалом для иллюстрации такой практики (я так громко и часто смеялся, читая их в самолете, что другие пассажиры обращали на меня внимание). Используя массу научных ссылок в статье, можно заставить гуманитария поверить, что представленный материал «имеет печать науки». Для ученого же очевидно, что наука заключается в строгости выводов, а не случайных ссылках на такие грандиозные концепции, как общая относительность или квантовая неопределенность. Такая строгость может быть выражена простым языком и показана в самом простом прозаическом письме. Например, чтение Эгоистичного гена Ричарда Даукинса [15] захватило меня, хотя текст не содержит ни одного уравнения, кажется, что перед тобой перевод с языка математики. И все же, данная работа ― артистическая проза.
Реверс теста Тюринга
Случайность может оказать значительную помощь в данном вопросе, поскольку есть другой, гораздо более интересный, способ различать болтуна и мыслителя. Иногда Вы можете повторять что-либо таким образом, что речь можно будет принять за литературную беседу с генератором Монте-Карло, но случайно построить научный разговор невозможно. Случайно можно создать риторику, но не подлинное научное знание. Это применение теста Тюринга для искусственного интеллекта, только наоборот. Что такое тест Тюринга? Блестящий британский математик, эксцентричный компьютерщик Алан Тюринг придумал следующее испытание. Он утверждал, что компьютер можно признать интеллектуальным созданием, если он сможет (в среднем) обмануть человека, который должен ошибочно принять компьютер за другого человека. Обратное тоже должно быть истинно: человека можно считать невежественным, если компьютер, который мы не считаем разумным, может повторить его речь, заставив человека поверить, что написанное было создано не компьютером, а человеком. Способен ли кто-то делать работу, если можно случайно постоянно ошибаться?
Похоже, что да. Кроме мистификации Алана Сокала (того самого, из упомянутой выше веселой книги), который сумел произвести нонсенс и издать в серьезном журнале, существуют и генераторы Монте-Карло, предназначенные для структурирования текстов и написания целых статей. Насыщенные «постмодернистcкими» текстами они могут наугад выбирать фразы методом, который называется рекурсивной грамматикой, и строить правильные, с точки зрения грамматики, но полностью бессмысленные предложения, которые звучат подобно текстам Жака Дерриде [16] . Вследствие нечеткости своих мыслей литературный интеллектуал может быть одурачен случайностью.