Скорее всего ты скажешь, что у цветов нет эмоций. Да, я прекрасно помню, что эмоции – продукт высшей нервной деятельности, свойственно это только теплокровным… Знаю. Но то, что я улавливала от Одуванчика – это ощущения, его восприятие этого мира и взаимодействия с ним. А уж эмоциональную окраску они приобретали, проходя в свою очередь через призму моего сознания. Наверное, это свойство женской натуры – всё "очеловечивать". Или всё же нехватка общения с "себе подобными"?..
Кстати, о "себе подобных". Я проводила рядом с Одуванчиком по несколько часов в день, и вскоре поняла, что никто из проходящих мимо людей его не чувствует. Мысль о том, что я всё же повредилась рассудком, деликатненько покашляла у дверей. И тогда я решилась на эксперимент.
Родителей пугать однозначно не хотелось, младшая сестра в свои двадцать была ярой материалисткой, подруги, как назло, оказались заняты в ближайшие дни и чуть ли не на год вперёд… С замиранием сердца я позвонила человеку, на котором вот уже почти месяц висел ярлык "бывший".
– Саша, привет, – голос противно дрожал – будто я перед ним, бывшим, в чём-то оправдывалась, – Это Нюрка. Извини, если отвлекаю… Ты говорить можешь?.. Встретиться? Нет, не против. Когда, где? Хорошо. Да…
Про него надо было рассказать отдельно. Давно и много. Но ты же знаешь, дружище – меня редко хватает на письма. И всё же…
Его зовут Сашка. Он на несколько лет старше меня, носит в глазах небо и зачастую по-детски серьёзен. У него руки такие сильные, что при желании меня можно запросто раздавить. Но в его объятьях я чувствую себя в самом надёжном месте этого мира. Он редко улыбается, но я всякий раз радуюсь его улыбке, как самому дорогому подарку. Он любит дождь, не признаёт никаких зонтов и курит ох как много… Такой же безнадёжный романтик, как и я, но никогда этого не признает прилюдно. Мы с ним периодически ссоримся, потому что с его вечным цейтнотом я слишком часто чувствую себя обделённой вниманием. И начинаю капризничать. Он суровится, обозначивает на лбу сердитки, небо в глазах становится пасмурным…
Всё равно потом мы миримся. Потому что есть что-то над нами такое… ссорься, не ссорься – всё равно притянет.
Да и на фоне наших идиллистических отношений ссоры просто необходимы – для разнообразия.
Дружище, если я когда-нибудь приползу к тебе плакаться о том, что Сашка – ОПЯТЬ мой бывший, ты просто переадресуй мне вот это письмо, хорошо?
В общем, он не поверил.
– Нюрк, милая, – мягко начал он, выслушав моё сбивчивое повествование, – Я тебя очень люблю. И как бы это… Не обязательно придумывать такую историю для примирения в следующий раз. Потому что я тебя люблю безо всяких придумок. Такую, какая есть. Просто так.
Мне показалось, что стены маленькой кафешки, в которой мы с Сашкой сидели, источают ехидство. Вздохнула. Поболтала пластиковой ложечкой в стаканчике с остатками кофе. Сосчитала мысленно до тридцати, подавляя в себе волну обиды и негодования, и коротко выдохнула:
– Пойдём.
Пока шли пешочком через половину города, разговаривая на нарочито-отвлечённые темы, у меня в голове крутилась мысль: неужели поверить – это так сложно? Или здравый смысл в период взросления начисто вышибает из людей даже шанс на существование чуда? Или это принцип жёстких рамок мышления?.. Что ж всё так… негибко, что ли…
– Саш… Скажи честно: ты даже не допускаешь возможности того, что в этом мире есть что-то такое, что не укладывается в границы обычной логики?
– Допускаю, почему же, – как-то слишком уверенно сказал он.
Ясно. Не верит. Отвяжись, Нюрка.
В свете фонарей Одуванчик казался бледным и ненастоящим. Немножко призрак, подумала я. Присела рядом с ним на корточки.
– Ты спишь, дружище?..
…Лёгкое, как потревоженное слабым дыханием пламя свечи – ощущение покоя и умиротворения…
– Ты чувствуешь что-нибудь, Саш?
Он пожал плечами:
– Нет. А что должен почувствовать?
Я немного растерялась. Как объяснить то, что у самой на грани неясных ощущений?
– Присядь.
Сашка послушно опустился рядом. Растерянно посмотрел на смеживший лепестки цветок в полуметре от нас, замер на несколько секунд, будто к чему-то прислушиваясь, потом перевёл взгляд серьёзных глаз на меня.
– Ты ничего не чувствуешь? – спросила я с тайной надеждой.
– Нет, – ответил он. Встал, вытащил сигареты, чиркнул зажигалкой, закурил.
– А он спит… – задумчиво произнесла я.
Саша усмехнулся. По-доброму так.
– Фантазёрка. Моя любимая фантазёрка…
Где-то неподалёку пел сверчок. У меня защипало в носу. Захотелось спросить: "Ты не чувствуешь или даже не хочешь почувствовать?", а потом я подумала…
А так ли это важно? Именно сейчас, именно для нас?..
– Саааш…
Я подошла к нему практически вплотную, уткнулась лбом в обтянутое футболкой крепкое плечо. Лёгкий запах дезодоранта – я его от тысячи других отличу –, ставшее таким родным тепло его тела…
– Давай больше никогда не ссориться? – еле слышно прошептала я.
Он положил мне ладонь на макушку и обнял. Я всё-таки разревелась.
…Одуванчик спал. Интересно, что бы он видел, если бы ему снились сны?..
Три дня спустя я снова выбралась к нему.
– Привет. Ой, да ты стал совсем пушистый, – обрадовалась я Одуванчику, – Просто красавец!
Присела на поребрик, достала неизменную бутылочку с водой, побрызгала на листья, полила под корешок. Окунулась в волну радости, удовлетворения и "чувства воды". И… показалось мне или нет – в переданных мне ощущениях появилась новая нотка – будто цветок меня узнал. Я счастливо зажмурилась.
– А мы с Сашей снова вместе… Знаешь, он такой хороший… Мне с ним надёжнее всего на свете. Как если бы тебя оградили чем-то таким, что пропускает свет – но не изматывающую, иссушающую жару, влагу – но не холод и сырость, от которой гниют листья, свежий ветер – но не тот, который тебя больно треплет. И ещё делает всё обычное таким… ярким, удивительным… Эх, если бы я могла тебе объяснить…
Вот так вот неожиданно я с Одуванчиком и разговорилась. Сидела с ним рядом и рассказывала ему про Сашку. Про то, как мы познакомились, про то, как долго друг к другу присматривались, что вместе пережили, про наши глупые ссоры и нежные примирения, про то, как я скучаю по нему, про то, как рада, что мы снова с ним – один маленький мир… А мимо шли люди, смотрели на сумасшедшую Нюрку… или вообще не обращали внимания, погружённые в свои мысли.
– Мы с тобой в чём-то похожи, – сказала я Одуванчику, – Нас или предпочитают не замечать, или считают бредом.
Ветерок вздохнул в унисон со мной, и с одуванчиковой макушки взмыл в небо маленький парашютик.
…Так легко…
Тут меня осенило. Я цапнула валяющийся неподалёку пустой спичечный коробок и обратилась к Одуванчику:
– Послушай… Я боюсь, ты так и исчезнешь – просто улетишь с ветром… Можно мне взять немного твоих парашютиков?
Он будто сам подставил пушистую макушку под мою ладонь – доверчивый, как котёнок. Я аккуратно отделила несколько крохотных семечек, убрала их в коробок. Прислушалась к ощущениям цветка – не больно ли? Нет.
Я бы сказала, он был очень доволен.
А потом зарядили дожди. Я все вечера проводила у Саши, или приводила его к себе – только после разлуки понимаешь, какое это невероятное счастье – быть вместе. У Сашки наконец-то случился долгожданный отпуск, и мы блаженствовали: смотрели кино, готовили дома пиццу, нежились на Сашкиной старенькой тахте под пушистым пледом или сидели на широком подоконнике и смотрели с пятого этажа на размытую картинку улицы под дождём. Вечером Сашка провожал меня домой, мы весело прыгали через лужи, стараясь не высовываться из-под одного зонтика на двоих. Моя мама, встречая нас каждый вечер, улыбалась так тепло, что мы с Сашей оба смущались.
Про Одуванчик я как-то и подзабыла.
Дружище, странное это состояние: детского, безмятежного счастья. Жестокое, эгоистичное. Постфактум понимаешь: так нельзя. Так ни в коем случае нельзя… особенно когда где-то рядом – чудо. Чудо – оно же как ребёнок…
Вобщем, навестить Одуванчик мы выбрались вдвоём. Прекрасно понимая, что Саша так мне и не поверил, я вытянула его на прогулку к трамвайному депо под предлогом "там рядом обалденный компьютерный магазин, столько всего – тебе понравится", но судя по глазам милого, он прекрасно понял, зачем я его туда тащу. Вздохнул, но ничего не сказал.
Неладное я почувствовала ещё с трамвайной остановки. Перехватило дыхание, резко замутило, вспыхнула в висках боль.
– Саша…
Вцепилась в него, как утопающий в соломинку. Он испугался:
– Ты что? Тебе нездоровится?
Сглотнула слюну – в горле будто песок просыпан – сделала глубокий вдох.
– Пойдём скорее. Пожалуйста, Сашенька…
Чем ближе мы подходили, тем острее я чувствовала, что что-то случилось. Будто навис над головой огромный чёрный шар, закрывающий половину неба. Будто он касается моего затылка и вот-вот опустится, и тогда…
На обочине стояла машина. Два колеса на асфальте, два – на мокрой траве. Мне авто показалось просто огромным. Monstrum Magnum…
Рванула через дорогу, бросив Сашку, в отчаянии – перед потоком транспорта, не разбирая пути, по лужам. Чёрный шар давил на затылок, но билась где-то за гранью мысль: он живой, живой, живой… Спотыкаясь, неслась по тротуару. Налетела на какую-то женщину с маленьким ребёнком в пёстрой курточке. Не извинилась.
Десять метров. Пять. Три. Я тут, потерпи, я сейчас…
…Больно. Больно. Больно. Больно…
Прижатые колесом листья. Тонкий бледный стебелёк вздрагивает под струями дождя. А мне видится – плачет… Боль, беспомощность, помогите, помогите хоть кто-нибудь… Сколько это длится?! Сколько эта тварь тут стоит?..
– Милый, хороший… Я сейчас что-нибудь придумаю…
Толкнула машину – раз, другой, бросилась на неё всем телом. Завопила сигнализация. Монстр даже не шевельнулся. Упала на колени, принялась ногтями рыть под проклятым колесом ямку. Земля поддавалась плохо – даром, что мокрая… Я спешила, подгоняемая волнами чужого молчаливого страдания. Болели пальцы.