– Терпи, маленький, ещё немного, дружище… Сейчас я вытащу твои листочки, всё пройдёт…
Авто качнулось.
– Нюрка, руки убери.
Саша привалился к машине плечом, принялся толкать. Скользили в грязи кроссовки. Визжала сигнализация. Я встала с колен, подбежала помогать.
– На счёт "три"… Давай, милая. Раз, два… Три!..
Монстр качнулся ещё раз.
– Хорошо-хорошо. Давай ещё разок. Ну… три!
Бросок. Потом снова "…три!", и снова, и снова…
– Э, ребят! Охренели?..
К нам подбежал мужик лет сорока – судя по вытаращенным глазам – хозяин машины. Я не удержалась на ногах, грохнулась коленями на мокрый грязный асфальт. Сашка, тяжело дыша, вытирал с лица капли дождя.
Мат, угрозы…
– Мужик, надо машину чуть в строну… Отгони, прошу. Только осторожно, – Сашин голос звучал еле слышно.
– Да что там у вас, вашу мать разэтак?!
– Отгони… Покажу…
Хозяин недовольно забряцал ключами, открыл дверцу, плюхнулся на сидение. Монстр ожил, рыкнул злым басом и нехотя отполз на несколько метров вперёд.
– Ну что?.. – высунулся из машины владелец.
Сашка нагнулся, незаметно уронил и тут же поднял из грязи пластиковую банковскую карточку.
– Вот… Нашёл, – и попытался улыбнуться.
– Комедианты, – пробурчал мужик, – Вы б в жизни машину с места не сдвинули, – хлопнул дверцей и ушёл.
– Знаю, – сказал Саша в сторону.
Я посмотрела на измятые, но всё же живые одуванчиковые листья, потом на Сашку. Грязные руки и рукава, на лице потёки…
– Нюрк, у меня рубашка на спине лопнула… вот как…
Чёрный шар медленно уплывал куда-то вверх.
Ночевать я осталась у него.
Тикали на столе часы, размеренно переставляя резные стрелки. Сушились в коридоре, набитые газетами, мои мокрые насквозь кеды и Сашины кроссовки. В ванну шлёпались капли с висящих на верёвке наших выстиранных джинсов. Акриловый плед бережно обнимал нас обоих. Я дремала, с наслаждением вдыхая тонкий запах Сашиной кожи и ощущая на плече его сильную руку.
– Любимая…
– Ммм?..
– Я тебе неправду сказал тот раз.
Я чуть приподняла голову.
– О чём?
– Когда ты меня привела туда впервые… Вобщем, я тоже почувствовал. Только почему-то постеснялся даже самому себе в этом признаться.
Обняла его, поцеловала в макушку.
– Сашенька, я тебя люблю. Больше всех на свете. Честное рыжее…
На следующий день мы положили по обе стороны от Одуванчика по здоровенному булыжнику.
А после этого Сашка попросил меня больше к Одуванчику не ходить.
Я побоялась спрашивать, почему. Только кивнула и отвернулась.
Дружище, я много думала над тем, можно ли ревновать человека к цветку. И над тем, откуда берётся ревность.
Вот смотри: живут себе двое, любят друг друга, берегут… ну, ссорятся иногда. А потом один из них замечает, что его любимый человек нервничает, бывает резок, задаёт странные вопросы. Приходится уделять друзьям и подругам всё меньше внимания, одеваться скромнее, не таращиться на прогулке со своей "второй половинкой" по сторонам… И не виноват ни в чём, а виноватым себя чувствуешь… Откуда это берётся?
Я понимаю – ревновать свою девушку к мужчине или своего мужчину к другой девушке. Это нормально, это дух соперничества, это природное. И то – не совсем понятно, откуда ревность, если ты уверен в своих чувствах и чувствах любимого человека? Это что – действительно неуверенность в себе? Дружище, ты когда-нибудь кого-нибудь ревновал?
У меня никогда не возникало желание наложить на Сашку печать "моё!". Не просто повода не было, а… как бы это выразить-то не столь коряво? Я его люблю. И стараюсь делать так, чтобы ему было хорошо. А человеку хорошо, когда он себя человеком чувствует, а не вещью. Присваивают ведь только вещи… или животных… но никак не любимых людей. И почему многих так обижает, когда твоё внимание достаётся не только им? Не понимаю.
А Одуванчик… Это же чудо. Как можно вот так взять и попросить забыть про него?.. Неужели так жалко – поделиться с чудом вниманием той, кого любишь?
Наверное, я действительно ещё многого в этой жизни не понимаю.
Сидела дома. Помогала знакомой обрабатывать материал для какого-то социсследования. Пару раз выбирались с Сашей за город, купались, загорали. Ели черешню и клубнику. Лето всё-таки…
…А он был далеко-далеко. И всякий раз, как я задумывалась о нём, натыкалась на Сашин взгляд – суровый и жёсткий. Становилось прохладнее и почему-то щипало в носу. И попадалась невкусная клубничина.
Несколько раз хотела съездить тайком. Но задумывалась над тем, что это обман и нечестно – и оставалась дома. Заносила для Иры цифры в бесконечные столбики. Неделю, вторую…
На третьей неделе сдалась.
– Саша, давай поговорим.
Если честно, я не думала, что он расслышит мой неуверенный сдавленный писк сквозь гул оживлённой улицы.
– О чём, Нюрчик?
И тут оказалось, что перейти к делу – это очень трудно. Я мялась, мямлила, пытаясь сформулировать как можно точнее, короче и безобиднее. Автострада шипела на меня рассерженной змеёй. Саша ждал.
– Мне хочется… очень хочется… увидеть Одуванчик.
Сашка вздохнул.
– Зачем, милая?
– Я скучаю, – ответила еле слышно.
Щелчок зажигалки, затяжка, повисшая пауза.
– Нюрк, я не могу запретить. Я лишь попросил тебя не ездить туда. Просьбу можно выполнить или не выполнить. Ты сама выбираешь. Но мне не хотелось бы. Честно.
– Почему?
– Потому что я тебя люблю и пытаюсь сберечь.
– От чего, Саша? От настоящего чуда? Ты же сам видел, ты чувствовал…
Он посмотрел на меня грустно и с сожалением.
– Именно потому что я сам всё видел.
– Я не понимаю…
– Жаль.
Он курил, я стояла рядом – растерянная и ощущающая себя отделённой от него бетонной стеной взаимонепонимания.
– Вон твой трамвай – как раз до окраины.
Тупо шагнула к остановке. Обернулась.
– Ты поедешь со мной?
– Нет. Поезжай. Позвони, когда вернёшься домой, Нюрк. Я буду ждать и волноваться.
Двери трамвая закрылись за моей спиной, откусив шипение улицы, запах пирожков на остановке и надоедливое "Внимание, акция! Купив сегод…". Вагон тронулся. Я не отрываясь смотрела на Сашу. Он выбросил окурок в урну, ссутулился и достал следующую сигарету. И было в этом что-то такое безысходное, что…
Выскочила на следующей остановке. Бежала, чудом не сталкиваясь с прохожими, неслась, как на пожар. Мокрое платье прилипало к спине, воздух комками застревал в горле.
Издалека увидела, как Саша садится в подъехавшую маршрутку. Рванулась изо всех сил, крикнула так громко, как смогла:
– Саааашааааа!!!
Чудо всё-таки произошло: он меня услышал.
А потом… Я могла бы нагородить тебе сказок про дурные предчувствия, про то, что я всё же смылась от Саши к Одуванчику, как сидела рядом с ним, счастливая… но врать-то зачем? Нет смысла рассказывать красивые слёзные истории ради итога.
Его не стало, дружище. В один момент.
Я развешивала в ванной свежевыстиранное бельё, когда вдруг меня на секунду накрыло что-то резкое, острое – будто какой-то бесшумный взрыв, под волну которого я попала. Дурнота, оглушённость… и вот уже прошло, а я сижу на кафельном полу, локоть ободран об ванну, мокрая простыня, свалившаяся на меня с оборванной верёвки, ощутимо-холодная.
– Нюра, что такое? – в дверях встревоженная мама.
– Вот, упала, – ответила я растеряно.
Встала, пристроила кое-как простыню, прошла в комнату. Я уже тогда всё поняла, но боялась даже подумать, что это правда…
Джинсы, футболка, быстро взмахнуть над собой расчёской…
– Дочь, ты не..?
– Нет. Не знаю. Мам, я отъеду ненадолго. Через час-полтора вернусь, ладно?
– Ты к Саше?
– Нет.
Автобус ехал медленно. Словно пытался таким образом заставить меня подумать над тем, зачем я в него села и какой смысл ехать туда, куда я еду. Смысла УЖЕ не было. Был порыв… и всё. Как будто дали пинка – и ты бежишь. Уже далеко убежал, а остановиться не можешь, потому что под горку…
Несколько раз тянуло выйти из автобуса и вернуться домой. Только какое-то непонятное чувство удерживало на месте. И я ехала, безразлично созерцая входящих-выходящих пассажиров, одинаково-разные авто за пыльным окном, а в голове расплывалась пустота.
Бессмысленно.
Поздно.
Ну и что?..
Траву возле стены трамвайного депо покосили. Немолодой мужчина в синем комбинезоне жужжал косилкой метрах в ста от того места, где рос Одуванчик. Где он рос меньше двух часов назад.
Присела на корточки и погладила раскрытой ладонью стриженный ёжик, оставшийся от гусиной травки. Трогать зияющие трубочки вен-стебельков моего Одуванчика не хватило смелости. Я знала, что ничего не почувствую, и не хотела убеждаться в этом лишний раз.
– Я знаю, что ты меня звал… а я не приходила. И поздно теперь просить за это прощения.
Проходящая мимо парочка покосилась на меня с опаской. "Я знаю, что вы обо мне думаете", – сказала я про себя, – "Но это ничего не изменит…". Они отошли метров на пять, и до меня донеслось:
– Миш, там цветок был…
Слёзы потекли сами.
– Нюра, я тебя прошу – всё, хватит плакать. Взрослая девушка, люди смотрят…
– Тебе за меня стыдно? – спросила еле слышно.
Саша осёкся, вздохнул.
Я встала с поребрика и медленно побрела вдоль бетонной стены. Он догнал меня, набросил мне на плечи пиджак. А я и не заметила, что холодает…
– Давай такси поймаем? Не хочу тебя в транспорт, там бабки и сумки.
– Всё равно.
Сашка стиснул моё запястье, словно боялся, что я от него убегу. Поймал машину, открыл передо мной дверцу. Уселся рядом, назвал водителю свой адрес. Привалилась к Сашиному плечу, прикрыла глаза. Равнодушие надавило…
– Нюра, милая… Ты успокоилась?
Молча кивнула. Толку-то плакать теперь… Почему это всегда понимаешь только потом?
– Послушай меня. Просто послушай. Поймёшь потом когда-нибудь, а сейчас просто выслушай.
– Саш, ну о чём теперь… Его нет больше. Было чудо – и не стало…