иться на себя.
Я убежден в том, что она была дома. Либо она соврет и скажет мне, что ее не было (она очень хорошая лгунья), либо…
— Ты получила мое сообщение прошлой ночью? — звоню я ей на следующий день.
— Нет, не получила, — отвечает Марджори.
— У тебя свет горел.
— Я знаю, что у меня свет горел.
— Ты была дома?
— Я была не одна.
— Мне нужно было воспользоваться ванной комнатой.
— Если бы ты сказал это, я бы, возможно, подняла трубку.
Значит, выворачивается? Иногда она врет не очень складно.
В следующий раз я скажу это. Теперь буду знать.
— Знаешь, для того чтобы позвонить мне, тебе необязательно нужно до смерти хотеть в туалет.
С минуту мы разговариваем о делах в офисе. Она сообщает мне новую сплетню о Байроне Пуле, арт-директоре «Ит», и двух немцах, с которыми он познакомился в баре. Она инструктирует меня, чтобы я не вздумал пересказать это кому-нибудь еще, и я обещаю, что не буду, но в течение следующих двух дней рассказываю это двум разным людям.
Именно этого она и хотела от меня.
Я никогда не был официально влюблен в Марджори, как и она никогда не была официально влюблена в меня.
Но я знаю точно, что, если Марджори Миллет позвонит мне среди ночи и скажет: «Приезжай, пройдоха, займемся этим», — я примчусь. Я бы примчался, даже если бы она была на Таити, а я — в Исландии, даже если бы мне пришлось опустошить свой банковский счет, а если бы мне не хватало денег на билет туда, то просил бы на улице милостыню, чтобы набрать недостающую сумму.
Нечто подобное случалось уже однажды. Она была в Лос-Анджелесе, контролировала фотосессию с участием режиссера, очередного «анфан террибль» той недели (в каждом номере любого журнала издательства «Версаль» вы наткнетесь на словечки «инфан террибль», «вундеркинд», «вредный мальчишка Пека»[8] и «младотурки»[9]), а я проводил выходные дома. Было воскресенье, и я был дома; в Нью-Йорке было одиннадцать часов утра, и я подумал, что она должна была только проснуться.
— Лучше бы тебе быть сегодня вечером здесь, парень, — сказала она, и я заглотил наживку. («Пройдоха», «Красавчик», «Парень», «Ковбой», «Дружище»… В ней есть черты Вероники Лейк или Энн Шеридан, и это сводит меня с ума.)
Есть женщины, которым, если они позвонят вам из Лос-Анджелеса и скажут: «Лучше бы тебе быть завтра здесь», — вы ответите: «О’кей, конечно, сразу же после разговора с тобой я звоню в „Американ эрлайнз“ и заказываю билет». Но затем, как только вы кладете трубку, вы — как выражается ультрабрит Оливер Осборн — просто «передергиваете». И тогда вы говорите: «Эй, старик, ты не летишь в Калифорнию! Ни за что!» («Эрлайнз», должно быть, теряет ежегодно миллионы и миллионы из-за существования мастурбации.) Но есть женщины, из-за которых, когда они повелевают вам быть там на следующий день, вы передергиваете, но потом все равно отправляетесь в путь. Сперма еще не высохнет, а вы уже будете висеть на трубке, дозваниваясь в авиакомпанию.
Марджори позвонила мне, я передернул, позвонил в авиакомпанию, и менее чем через десять часов на террасе, с видом на транспортный поток в час пик по бульвару Сансет, ее ногти уже процарапывали красные полосы вверх и вниз по моей спине.
Это было похоже на то, что она держит меня на туго натянутом поводке, идущем от ее рук прямо к моему паху. Она звонила мне, она дергала за поводок, и я оказывался в такси, а затем — в ее номере, на диване, на полу, в постели, на кухне, у стены, под душем, на подоконнике, наполовину высунувшимся из окна.
— А теперь ты можешь идти, Красавчик, — говорила она.
Скажет ли мне когда-нибудь Лесли Ашер-Соумс: «Иди сюда, вниз, Зэки, ладно?» — в салоне такси? Скажет ли она мне когда-нибудь: «Пойдем в комнату для леди, припудрим меня» — в ресторане? Завалится ли она когда-нибудь без приглашения ко мне домой в субботу утром, часов в семь, в черном кружевном белье «Виктория Секрет»? Нет, вряд ли.
И разве эти вещи так уж важны? Наверное, только для недалеких людей. Но они, конечно, выглядят более важными, чем вещи, которые действительно важны, и пока это все продолжается, вы забываете, что же является важным, и это само по себе, наверное, уже является важной вещью.
А шум, крики и визг… они были невероятными. Однажды, когда мы были у нее на кухне, в дальней комнате с окна сорвались жалюзи. Иногда она приглушала крики ладонью, иногда подушкой, по которой она вдобавок била кулаком; со мной она испортила три подушки, кусая их и буквально вытрепывая из них набивку. Временами она была похожа на инструктора по вождению, покрикивающего на непутевого шестнадцатилетнего ученика: «СИЛЬНЕЙ! ПОМЕДЛЕННЕЙ! НИЖЕ! ЛЕВЕЕ! БЫСТРЕЕ! ВПРАВО! ПОВЕРНИ МЕНЯ! СЕЙЧАС! ХОРОШО, ВОТ ТАК! СТОП!» Она делала это страстно и агрессивно, голос у нее был невозможно сердитый, несмотря на все мои старания доставить ей удовольствие. Она не просто говорила: «Давай», у нее выходило: «Твою мать, давай же, черт возьми!»
Тем не менее она сильно осложнила мне жизнь.
Были случаи, когда она звонила и говорила: — Давай ко мне… немедленно!
И я был у нее уже минут через десять, но ее не оказывалось дома.
— Я была в «А & Р», — объясняла потом она. — Мне внезапно ужасно захотелось яблочного соуса.
Но, возможно, она просто самоудовлетворилась, пока я чистил зубы, и я был ей больше не нужен.
— Что это за шум? — спросил я ее однажды по телефону.
— Это мой мальчик «Базз».
— Кто такой Базз?
— «Базз Эвридей»… мой любимый вибратор. Вот, познакомься с «Баззом». — Тут она поднесла аппарат к трубке.
— Привет, «Базз», — сказал я как полный идиот.
— Я знала, что вы поладите друг с другом, — сказала она.
(Однажды летним утром, в выходной день, она пришла ко мне домой, одетая лишь в плащ, белье «Веселая вдова» черного цвета, чулки с поясом и сандалии. За окном гремел гром, и дождь лил как из ведра, и ее длинная непокорная волнистая рыжая грива промокла насквозь: волосы почти распрямились, разглаженные завитки разбрызгивали серебристые капли по всему полу. Она села на диван, расставила ноги и позволила «Баззу Эвридею» делать его работу. Уже через минуту она стонала. Когда она кончила, то вытянула в мою сторону указательный палец: «О’кей, теперь твоя очередь. Мастурбируй».)
Но у всего этого веселья была и обратная сторона, как это обычно бывает, и закончилось это плохо. Марджори — просто похотливая ширококостная самка с тридцать шестым размером одежды и четвертым номером бюстгальтера, но на работе она занимала более высокий пост. Она — помощник арт-директора — снисходила до моего общества, и это было выше моего понимания.
Так вышло — и это очень знакомая модель отношений, — я начал появляться в ее доме семь дней в неделю (точнее, ночей) и не спать до шести утра, затем — пять ночей в неделю и засыпать в четыре часа, потом — две ночи и ложиться спать в полночь.
И наконец совсем ни одной ночи. Но зато сколько времени на сон!
Я получал от нее по электронной почте сообщения вроде следующего:
КОМУ: ПОСТЗ
ОТ КОГО: МИЛЛЕТМ
ТЕМА: вероятность осадков
я очень очень очень возбуждена и промокла до нитки
(Для человека, работающего в журнале, она не очень сильна в пунктуации и грамматике.)
На что я обычно отвечал:
КОМУ: МИЛЛЕТМ
ОТ КОГО: ПОСТЗ
ТЕМА: ответ на: вероятность осадков
Так что мы с этим будем делать?
КОМУ: ПОСТЗ
ОТ КОГО: МИЛЛЕТМ
ТЕМА: ответ на: вероятность осадков
ниша на лестнице «Б»
пожалуйста спеши дорогой
И спустя две минуты я уже мог давать ей жару в позе сзади, закатав юбку ей на талию и спустив трусы вниз, уставившись на выделенные жирным слова «ВЫ ЗДЕСЬ» на схеме здания.
(Вы получаете послание со словами «пожалуйста спеши дорогой», и это то, чего вы не забудете никогда.)
Самой ужасной привычкой Марджори было то, что она выдумывала какую-нибудь ерунду про меня, а потом чудовищно раздувала ее. Порой мне казалось, что у нее в мозгу только одна извилина.
Возможно, это была безобидная привычка, но она меня доставала. Как-то раз, спустя несколько месяцев после того, как мы перестали спать вместе, я упомянул в разговоре о том, как мы ужинали вдвоем в одном ресторане. Она стала горячо отрицать, что такое когда-либо происходило. А я с жаром доказывал, что это было на самом деле, и перечислил ей все, что она заказала в тот вечер; только тогда она вспомнила это и признала, что мы действительно ужинали там один раз.
Через несколько дней я припомнил ей, что она недавно отказывалась признаться, что мы там ели. И она ответила, что такого никогда не было.
С ней очень сложно.
А вот лишь несколько вещей, КОТОРЫЕ НИКОГДА НЕ ПРОИСХОДИЛИ, НИКОГДА НЕ ОЗВУЧИВАЛИСЬ, НО КОТОРЫЕ, ПО УТВЕРЖДЕНИЮ МАРДЖОРИ, СЛУЧАЛИСЬ И БЫЛИ ВЫСКАЗАНЫ:
1. Я ПЛАНИРОВАЛ НАЧАТЬ ВЫПУСКАТЬ СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ, ЭТАКИЙ КЛОН ЖУРНАЛА «БОЙ».
2. ПОСЛЕ КОЛЛЕДЖА Я БРАЛ УРОКИ АКТЕРСКОГО МАСТЕРСТВА И ДО СИХ ПОР МЕЧТАЮ СТАТЬ АКТЕРОМ.
Это идиотизм, даже отдаленно не похожий на правду.
— Кое-кто мне сказал, что ты хочешь стать актером, — как-то сказала мне Лесли Ашер-Соумс.
— Кто это сказал? — спросил я.
— О, я просто слышала.
— Это неправда.
— Но ты брал уроки артистизма, правда? В Королевской академии драматического искусства?
— Каким образом?.. Я никогда не был в Англии.
— Но ты же учился в Ливерпульском университете, разве не так?
— Ах да, конечно, но это была учеба, это не в счет.
— Ты сказала Лесли, что я хочу стать актером? — спросил я Марджори, сидевшую за своим столом.
— А что, нельзя? Это был секрет?