— Да! То есть нет, это не секрет. Такого никогда не было.
3. Я ДЕРЖУ ТРАСТОВЫЙ ФОНД В ДВЕСТИ ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ.
4. Я — ЧЛЕН СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ РАБОЧЕЙ ПАРТИИ.
— Ты собираешься голосовать за Великую старую партию[10] или за демократов? — спросил меня как-то раз один из сотрудников.
— Почему ты так думаешь?
— Ты ведь вроде бы «розовый»? Сочувствующий?
— Ты говорила когда-нибудь кому-либо, что я — коммунист? — спросил я Марджори.
— Ну, ты же член Социалистической рабочей партии.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Ты мне сам это рассказывал!!
— Я никогда такого не говорил!
— Ты говорил мне, что ты — член. Может быть, ты шутил.
— Я не шутил!
— Вот видишь! Ты — член! И ты только что подтвердил, что я права!
— И каким же образом?
— Ты сам себя слышишь? Обрати внимание, как яростно ты это отрицаешь. Если бы это на самом деле было неправдой, ты бы признался.
Это было невыносимо.
5. Я БЫЛ БЕЗУМНО ВЛЮБЛЕН В РЕГИНУ ТЕРНБУЛ.
— Зачем ты сказала Вилли Листеру, что я хотел трахнуть Регину?
— Я никогда не говорила ничего подобного, — отвечала Марджори.
— Ты сказала. Я знаю, что это ты сказала.
— Почему ты думаешь, что это я сказала ему?
— Потому что он начал предложение словами: «Кое-кто мне сказал, что…», а когда такое случается, этим «кое-кто» всегда оказываешься ты.
— Ладно, а разве ты не хотел сделать ее?
— Нет! Она едва доходит мне до пояса! Она мне в матери годится!
— Ты говорил мне, Зэки, ты знаешь, что говорил.
— Так почему же ты отрицаешь, что выдала Вилли, будто я это говорил?
— Вот ты и признал, что говорил это!
А вот еще некоторые «перлы».
Я издал за свой счет огромными тиражами научно-фантастические произведения под псевдонимом Лотар И. Крисвелл. Я потерял все двести тысяч своего трастового фонда на ставках джайалай тотализатора в Милфорде, штат Коннектикут. Я однажды пытался вступить в ЦРУ, но они обнаружили, что я проходил курс лечения в Швейцарии после нервного срыва. Девчонка из клана Кеннеди пыталась изнасиловать меня на свидании, но ее семья замяла дело.
Поэтому каждый раз, когда мой взгляд останавливается на Лесли Ашер-Соумс, я начинаю волноваться: что, черт возьми, Марджори Миллет собирается рассказать ей обо мне? Даже если она будет придерживаться истины, меня ждут неприятности.
Однажды, когда я разговаривал со своей матерью по телефону, давая ей строгие указания не звонить мне на работу, если она только не будет при смерти или уже не умрет, Вилли подскочил к моему столу и сказал, чтобы я вешал скорей трубку и бежал за ним.
К ним в кабинет с посыльным прибыла весьма уродливая картина.
Ее прислал Марку Ларкину имевший когда-то успех художник Тад Райт, надо полагать, в благодарность за хвалебную статью о его творчестве.
Марк повесил ее на стену над своим столом, так что Вилли теперь придется сидеть лицом не только к нему, но и к этой бело-зеленой мазне, растекающейся во все стороны. Она похожа на то, как если бы кто-то устроил соревнование между средством от изжоги «Миланта» и противопоносными капсулами каопектат, в котором так никто и не победил.
— Ты знаешь, я на самом деле скучаю по Джеки Вутен, — говорит Вилли.
5
Наконец мы обедаем с ней в кофейне в трех кварталах от работы. С нами «дуэнья».
— Я уже месяца три не читала ни строчки, — Лесли говорит о нашем журнале.
— Ты не много потеряла, — перебивает ее Вилли, трамбуя вилкой картофельное пюре на тарелке и рисуя на нем слаломные следы.
Я продолжаю бросать взгляды украдкой на серые, цвета морских ракушек, глаза Лесли и красивую белую кожу, на которой не видно ни морщинки, ни родинки, ни прыщика.
— Думаю, что, если бы я там не работала, я бы, наверное, ни хрена не интересовалась им вообще, — продолжает она.
Случайно она задевает ногой мою лодыжку под столом. Это так же волнует, как и вырвавшееся у нее «ни хрена».
— Вы читали статью Марка Ларкина о Таде Райте? — спрашивает Лесли.
Вилли отвечает, что читал. Он помнит каждую строчку в каждом номере, что не сильно помогает ему в карьере.
— Я не читал, — признаюсь я.
Я даже не могу вспомнить, в каком номере она была — в том, который в данный момент лежит на лотках, в предыдущем номере или в том, который еще не вышел. У меня постоянно такая проблема.
— Это нечитабельно, — ворчит Вилли. (Часть вины за это лежит на мне, так как заголовок «Падение и взлет Тада Райта» был моей идеей.) — А каковы три параграфа об этом ремесленнике, дизайнере Арнольде де Лама, в сентябрьском номере… дружище, это блевотина.
— Статья ужасная, правда? — поддакивает Лесли.
(Я надеялся, что она скажет «сомнительная». Каждый раз, когда слышу от нее это слово, я чувствую, как мое сердце колотится.) В настоящий момент она «клюет» свой салат, но я уже заметил, подглядывая за ней во время обеда на рабочем месте, что она всегда оставляет треть порции нетронутой. Иногда она двигает еду по тарелке, съедает пару кусочков, и это все: дальше только перемещает овощи по кругу минут двадцать, словно переставляет мебель в игрушечном домике.
— Вы знаете, Марк Ларкин получил бесплатно четыре пятисотдолларовых костюма за эту писанину об Арноде де Лама, — сообщает нам Вилли.
— Он стал лучше одеваться, — подмечает Лесли.
Мы с Вилли обмениваемся взглядами, полными отвращения, которые Лесли, временно занятая компьютерной томографией темно-красного помидора, не замечает. Моя первая мысль была о том, как это неэтично — принимать подарки от тех, о ком ты пишешь статьи; второй же мыслью было: «Как так вышло, что не меня выбрали писать эту статью? Мне бы пригодились четыре новых костюма».
(Мы втроем в кофейне отмечаем пятидневное, полное приключений путешествие Вилли по Европе. Ему пришел факс из замка в Андорре от Бориса Монтегью, в котором говорилось, что Вилли надлежало немедленно туда отправиться, чтобы Борис мог состыковать друг с другом оставшиеся заметки своей колонки очередного номера, которая была разрознена и неполна. Регина и Бетси дали Вилли отмашку, и он полетел. Сначала он бросился сломя голову в «Крукшэнкс» приодеться, а оттуда — прямо в аэропорт, где обзавелся еще кое-каким багажом. Тем не менее, когда Вилли прибыл в Андорру, мажордом передал ему записку от Бориса, который неожиданно уехал; теперь Вилли нужно было лететь в Онфлер. Он позвонил Бетси, и та подтвердила, что «все о’кей», но, когда он прибыл в указанное место — роскошный, многозвездочный отель на морском берегу «Мишлена», — портье вручил ему небольшую записку на листке с логотипом отеля (он показал ее нам с Лесли в кофейне): «Уехал в Венецию. „Циприани“. Двадцатый номер». В Венеции Вилли, уже порядком уставший, напал на настоящую, в некотором смысле золотую жилу: хотя Борис уже съехал, остался листок бумаги на маленьком ночном столике в двадцатом номере. Вилли взял его и не мог поверить своим глазам: тот был покрыт точками и запятыми, сотнями и сотнями их; это были сплошные эллипсы — и ничего более, — которые Борис использовал в своей колонке. Вилли рассказал нам, что это все было очень забавно и он слишком устал, чтобы злиться. К тому же, когда он вернулся назад, на столе его ожидал ящик «Кристалла» — любезность Бориса Монтегью.)
— Я думаю, Регина любит своего голубоглазого лихача со светлыми волосами, — говорит Лесли, возвращаясь к разговору о Марке Ларкине.
Вот тут уже я прекращаю есть. «Лихач»… словно речь идет о симпатичном псе из старого мультфильма Уолта Диснея.
— Боже, пару месяцев назад он носил ей кофе, — бурно реагирует Вилли.
— Ты тоже как-то раз принес ей кофе, — напоминаю я ему.
— Значит, мой был не так хорош.
Лесли перемещает редиску туда, где был до того салатный листочек аругулы, а на то место, где только что лежала редиска, она кладет оливку. На оливке небольшие вмятины — следы зубов Лесли. Она даже ее не смогла осилить. Глядя на перемещение еды по тарелке, я вспоминаю, что мне нужно перевести деньги с моего депозита на текущий счет.
— Том Ленд новоявленный, — бормочет Вилли. — Только у Тома Ленда есть талант. Или был талант.
— А кто это — Том Ленд? — интересуется Лесли.
— Да был такой, — ворчу я.
— А вы знаете, что на прошлой неделе Регина и Марк Ларкин вместе ужинали? — спрашивает Лесли с ехидной улыбкой.
Мы с Вилли снова переглядываемся, и на этот раз в наших взглядах больше изумления, чем отвращения, а его вилка падает на стол звонким восклицательным знаком так, что посетители кофейни начинают оборачиваться.
Вот это новость. Регина редко общалась с кем-нибудь из сотрудников вне стен издательства, если только это не были очень-очень важные персоны.
— Откуда ты знаешь? — выговариваю я.
— Байрон их видел в дорогущем ресторане. Он был там. Это было в «Четырех временах года».
Солонка на столе переворачивается, потому что Вилли начинает сучить под столом ногами со скоростью пары километров в минуту.
Это возмутительно! Марк Ларкин всего лишь помощник редактора. Как и я. Как и Вилли, и Нолан, и Лиз Чэннинг, и Оливер Осборн, и еще пара-тройка странных людей из отдела моды, с которыми мы даже не разговариваем. Я быстро припоминаю, как я обучал его пользоваться факсом и как он был шокирован, когда не мог сообразить, как ему принести Регине кофе.
А вот теперь они ужинают вместе!
Снаружи холодно, окна кофейни запотели, и смазанные серые тени проплывают по ним. Мы сидим возле окна, и я небрежно малюю грустную мордашку «Кулэйда»[11] на стекле, затем перечеркиваю ее. На краешке стакана с водой остался небольшой след от помады Лесли цвета бургундского.
И тут я кое-что замечаю. Вздыбившаяся волна отвращения превращает только что съеденный обед в огнедышащую лаву. Это… кольцо, подаренное в честь помолвки! Кольцо с огромным сверкающим бриллиантом, который, возможно, не такой уж большой и ослепительный, но мне он кажется таким. Как я мог быть таким слепым идиотом, что не заметил его раньше?!