Колей не желает со мной встречаться, да и мне не очень-то этого хочется, но я здесь, поэтому он просто обязан сделать мое пребывание на ранчо настолько мучительным, насколько это возможно. Если только, конечно, ему не нравится все это на самом деле. Однако своими стонами, ворчанием и гримасами он показывает, что мое общество является для него почти невыносимым. Возможно, так оно и есть.
В середине одной из затянувшихся пауз во время интервью он внезапно вскакивает и произносит: «А вот и она». Я оборачиваюсь и вижу в пятидесяти ярдах белый «рейндж ровер», приближающийся к нам.
Сейчас должна бы появиться приземистая женская фигура, наподобие героинь Джессики Ланг, и завернуть что-нибудь вроде: «Ты — одиночка, аутсайдер, Харлан. Ты никому не нужен в этой своей проклятой жизни», поэтому для меня является полной неожиданностью, когда в комнату входит леди с фигурой, по форме напоминающей бутылочку горчицы. Коринн — его жена-трофей, награда за то, что он кое-кого обошел на финишной прямой.
Я пожимаю ее руку, и она предлагает — нет, дает распоряжение — мужу приготовить кофе. Снова я себя ощущаю так, будто меня разыгрывают, когда, вместо алюминиевой кружки с абсолютно черной, обжигающей нутро бурдой, мне подают чашку растворимого «Интернешнл кофе», по-моему, кофе с корицей.
Ходят слухи о том, как Трумэн Капоте однажды боролся с Хэмфри Богартом и не просто победил, а победил три раза и чуть не сбросил его со стола в пылу схватки. Не все принимают ее за чистую монету, однако сам я действительно верю в эту историю, поэтому, когда я покидаю этот дом, меня так и тянет сказать Итану Колею: «Ты не хочешь выйти наружу, ковбой, и выяснить, кто из нас ловчее?»
Гравий хрустит под нашими ногами, когда мы идем к пурпурному «неону»; Коринн Колей рассказывает мне что-то, о чем я хотел бы упомянуть в своей статье, но, конечно, только не в безобидной восхваляющей статье для «Ит».
Уже темно и холодно, и кажется, что звезды блестят всего в нескольких шагах от нас. Я думаю о двух с половиной часах езды обратно в Рапид-Сити. Сегодня рождественская ночь, и дорога будет пустынной; через несколько минут я уже буду подпевать звучащей по радио мелодии — как всегда, когда выезжаю куда-нибудь на машине («Брэнди заплела косу с тончайшим серебром…»).
— Он совсем не похож на себя на фотографии, — говорю я Коринн, вставляя ключ в дверцу машины.
— Ох, он только что это исправил, — говорит она.
— Что он исправил?
Коринн больше ничего не добавляет, но этого достаточно, чтобы мое любопытство разгорелось. Она, конечно, научена не говорить лишнего, особенно какому-нибудь сующему везде свой нос репортеру из большого города, вроде меня.
Вернувшись, я выясняю через Гарри Брукса, как они это делают: при помощи ретуширования и прочих компьютерных штучек гладкое и безмятежное лицо Итана Колея преображается в изборожденное глубокими морщинами чело, с «лучиками» в уголках глаз и с землистой кожей. И еще они добавляют синевы в пристальный взгляд настоящего мужчины.
Марк Ларкин делает статью об Арноде де Ламе и получает четыре новых костюма. Он пишет о Таде Райте, и ему дарят картину, пусть даже это и уродство цвета «Миланты». Я беру интервью у Итана Колея и получаю визгливую отповедь и «Додж» напрокат.
Что же я делаю не так?
Опять этот ночной кошмар…
Я сижу за своим рабочим столом. Находящийся в нескольких метрах телефон Нолана Томлина является одновременно хрустальным шаром из «Волшебника страны Оз» и радио, настроенным на полицейскую волну. В моменты, когда гнусавые голоса операторов сообщают о различных преступлениях с указанием адресов — сбит пешеход на переходе Двадцать третьей улицы, младенец зажарен до обугленного состояния в духовке в Рего-Парке, — я могу видеть все эти чудовищные события в ярких цветах «Техноколора».
Смитти, скелетоподобная заядлая курильщица-администратор, появляется в магическом устройстве Нолана и сообщает, что кто-то ожидает встречи со мной на входе. Это всегда кто-то важный… Стивен Спилберг, иногда Джорджио Армани, иногда президент или Элизабет Херли. И я вижу их там, в хрустальном шаре, ожидающих моего прихода на диване и нервно поглядывающих на часы.
Я иду по коридорам офиса, но быстро попадаю в лабиринт тупиков и неожиданных поворотов, и никого нет рядом. Несмотря на то что очень трудно найти дорогу, я подхожу ко входу все ближе и ближе, и хотя уже отдалился от своего стола, но все еще вижу в этом странном «картинка-в-картинке» сновидении хрустальный шар и своих посетителей, которые начинают терять терпение.
Наконец-то нашел!
Я прохожу мимо Смитти, которая уже превратилась в настоящий скелет, и вижу, что случилось то, чего я больше всего боялся: мой папа с женой пришли ко мне на работу и сидят ждут, когда же я к ним выйду. Боб Пост держит длинную сеть на руке, как на вилах, а у Шейлы волосы собраны в пучок.
— Ведь я же просил не приходить ко мне сюда, — рычу я им в тот момент, когда родоначальник готического стиля из Массапикуа поднимается с дивана, чтобы поприветствовать меня.
— Да, я знаю, — говорит отец, широко улыбаясь.
На нем голубые слаксы «Сансабелт», синяя куртка «Айлендерс» и голубая бейсболка «Метрополитен»… В сине-голубых тонах одежды он похож на бассейн! Он искрится, по нему пробегает рябь, а потом разглаживается. Мой отец — бассейн!
— Ведь я же просил не приходить ко мне сюда, — повторяю я.
— Именно поэтому мы и пришли! — заходится от восторга Шейла.
Они спрашивают, как я провел выходные, понравилось ли мне в Западной Дакоте, когда за моей спиной раздается стук открываемой и закрываемой двери. Мое сердце превращается в таблетку «Алказельцера» в стакане воды. Кто-то из сослуживцев наблюдает, как я разговариваю со своим отцом и мачехой!
Я оборачиваюсь и вижу Регину Тернбул, вытянувшуюся передо мной в полный рост — во все ее четыре фута одиннадцать дюймов. Она выглядит лучше, чем обычно, в вечернем платье от Боба Макея, с бриллиантовым колье, взятым напрокат у Гарри Уинстона специально для эпизодической звездной роли в моем ночном кошмаре.
— Эй, мы никогда не видели твоего босса! — произносит Боб Пост, расплываясь в широкой светло-зеленой улыбке и протягивая для рукопожатия Регане (он называет ее Рогайной по ошибке) ладонь, с которой свисает пучок водорослей.
Я смотрю на Регану и словно вижу сцену, происходящую в комнате смеха, из кинофильма «Леди из Шанхая»: передо мной сотни Реган, все они видоизменяются и превращаются поочередно в мерцающую серебряными блестками ожиревшую Регину; в долговязую, как швабра, Регину; в Регану, состоящую из мельчайших шариков ртути, катающихся по поверхности зеркала.
— Мы никогда не видели твоих родителей! — говорят все эти Регины из комнаты смеха, совершающие волнообразные движения.
— Это не моя мать, — пытаюсь я оправдаться, но не могу выговорить ни слова от потрясения.
— Скажите, господин Пост, — спрашивает Регана, она по-прежнему необычная и внушающая страх, — каково это: ощущать себя самым великим архитектором страны?
Улыбка Боба Поста растворяется… он больше не бассейн.
— Архитектор? — удивляется отец. — Да нет, я всего лишь «Мокрый парень»…
Возвратившись из унизительной командировки на Запад, я специально прихожу в редакцию пораньше — в семь тридцать. Когда вы являетесь утром на работу после неудачного посещения парикмахерской или когда врач выставляет вам диагноз с неизлечимой болезнью, все отводят глаза, но в то же время украдкой разглядывают вас. Я не хочу этого.
Проходя мимо комнаты, которая раньше была кабинетом Нэн Хотчкис, я замечаю, что дверь, закрытая на протяжении двух месяцев, распахнута настежь. Двое мужчин из обслуживающего технического персонала в темно-синих спецовках, на лацканах которых красным цветом обозначен адрес нашей корпорации, выносят мебель и снимают полки со стен.
— Эй, — спрашиваю я, — что происходит?
— Кто-то въезжает сюда сегодня, — отвечает один из них.
— Вы знаете кто?
Они смотрят друг на друга и пожимают плечами, затем смотрят на меня и еще раз пожимают плечами.
Мы убиваем время в торговом центре «Крукшэнкс», слоняясь по рядам с одеждой.
— Это или ты, или я… Я почти уверен в этом, — говорит Вилли.
— С чего ты так уверен?
— Вилма подходит ко мне сегодня утром, мило улыбается и сообщает, что мне должно понравиться сегодняшнее объявление Регины. Я спросил ее, имеет ли оно отношение к назначению на место Нэн, и она подтвердила. Я пытал ее, но она ничего не сказала больше. У нее на целовальнике была ухмылка на миллион долларов.
— Тогда, похоже, это будешь ты.
Вилли рассматривает подтяжки с изображением скачек, выполненные в палитре Дега, с обилием пастельных тонов — голубого и оранжевого.
— Ты собираешься носить подтяжки, Вилли? Что будет следующим, галстук-бабочка?
Мы переходим к носкам, а оттуда — к галстукам. Длинное венецианское окно запотело, и за ним ничего не видно.
Вилма сообщила ему, что человек, который займет место выпускающего редактора, «один из наших», из чего следует, что они не собираются назначать чужака. Затем Вилма, подмигнув, сказала, что этот человек очень-очень близок Вилли.
— Марк Ларкин? — предполагаю я.
— Нет. Она знает, что это было бы равносильно тому, как если бы мне воткнули в сердце горячий шампур. Два человека, которые очень, очень близки мне — это я и ты.
У меня быстро поднимается настроение. Это означает, что мне не придется покупать новую одежду.
— Ты ничего странного не замечал? Не крутился ли кто возле кабинета Регины? — спрашивает меня Вилли. — Или тебе просто не видно со своего рабочего места?
Дверь открывается, и морозный воздух врывается внутрь вместе с шумом транспорта.
— В последнее время слишком много совещаний, — продолжает он, — незапланированных совещаний.
— И?..
Он выбирает кричащий галстук пунцового цвета со спортивной тематикой: клюшки, мячики и мешки для гольфа. Один из продавцов «Крукшэнкс», бледный, как покойник, вьется вокруг нас… они все выглядят одинаково: пожилые, сухопарые, с зачесанными назад волосами, крашенными хной, и с болезненно-бледными лицами.