— Это не совещания с отдельными сотрудниками, как ты думаешь, Зэки? Знаешь, я не уверен, что этот галстук не будет мне туговат.
Вилли немного преувеличивает, но он действительно набрал килограмма три за длинные рождественские каникулы с их бесконечными застольями.
Я ощущаю, как комок начинает подкатывать к горлу, в висках пульсирует, и беру в руки галстук с питейной темой: шейкеры для мартини и стаканы. Может быть, я все же куплю что-нибудь.
— Ну понимаешь, это могли быть деловые совещания, — говорю я. — Продажи, маркетинг, тираж.
— Но на них присутствовали редакторы… Шейла, Бетси и Байрон тоже. И почему там иногда бывают Тони Лансет и Эмма Пилгрим? И Марк Ларкин?
Я вешаю галстук с коктейлями на другую вешалку, поверх галстуков с пухлощекими ангелочками, пускающими стрелы в сердце, и Вилли делает то же самое со своим галстуком.
— Марк Ларкин присутствует на них? С нашими ведущими журналистами — Эммой Пилгрим и Тони Лансет?
— Тони и Эмму приглашают только на некоторые из них. А вот Джедидайя Леланд… он там часто сидит. (Марк Ларкин теперь похож то на Тедди Рузвельта, то Джозефа Коттена из «Гражданина Кейна».)
— Ты когда-нибудь подслушивал?
— Я не могу… Вилма вечно косится на всех недобрым глазом. Но одно я знаю точно: помнишь то совещание по поводу обложки с фотографией Майкла Торна? Это была фигня полная. Я слышал, как Марк Ларкин пришел со своим «Ох, ради Майка милостивого!» накануне совещания в кабинет Регины. Вот почему я даже не пытался бросить свои ничтожные пару центов в общую копилку. Получается, что все совещания, на которые мы ходим… просто никому не нужны.
— Так вот почему… — мой голос замирает.
Так вот почему, несмотря на то что всем понравился мой вариант заголовка «Торн для всех», он был так безжалостно зарублен. Потому что у них уже был заголовок.
Выходит, что все совещания — понял я, слепо глядя на сотни галстуков, свешивающихся с держателей, словно висельники, — были прогонами перед спектаклями, репетициями для дублеров. Моя профессиональная жизнь была предсезонной игрой! Действительно важные вопросы обсуждались где-то в другом месте, куда меня не только не приглашали, но даже и не ставили в известность об их решении постфактум.
— Ты заработаешь немало очков, приятель, если будешь почаще прогуливаться перед кабинетом Регины, — говорит мне Вилли. — Тебя затошнит от всего этого.
— Может быть, я так и сделаю.
Через четверть часа мы покидаем магазин. Мне очень идет новая спортивная куртка за двести пятьдесят баксов, купленная на распродаже по цене, сниженной с шестисот долларов.
Джеки Вутен. Она получила это место.
И это была идея Марка Ларкина, победившая в «мозговом штурме».
Именно это нам и сообщает Вилма, когда мы собираемся на летучку.
— После долгих поисков и тщательного отбора мы рады вам сообщить… — начинает Вилма, читая с розового листка бумаги красную вязь чернил.
Весь прикол состоит в том, что Регина никак не могла решить, кого же стоит повысить. Марк Ларкин предложил вернуть в журнал Джеки Вутен, что и было сделано.
— Блестящая мысль, — высказывается Регина через своего оруженосца Вилму Уотс.
Джеки закончила шестимесячное обучение в качестве старшего редактора «Ши» и вернулась в дом родной.
— …Туда, где я чувствую себя членом большой семьи, — сообщает она всем в своей короткой речи.
— Я абсолютно ничего не могла с этим поделать, — шепчет мне Бетси. — Ничего. Скажи это Вилли.
Оливер Осборн выглядит так, будто его вот-вот вырвет, и лицо Лиз Чэннинг тоже побелело, как у покойницы… это все от вони, идущей от протухших больших рыбин. И поверьте, я ощущаю, как от моей рыбки тоже попахивает. Посреди этого процесса массового захоронения Вилли поднимается и выходит из зала… я ожидаю услышать, как летит мебель и рушатся стены. Но он просто уходит домой; возможно, нальет порцию-другую бурбона и окунется в бессонную мучительную ночь. (Я теперь тоже знаю, каковы эти ночи, хотя мои не так бесконечны и столь насыщенны мрачными перспективами будущего, как его: после полуночи он уже видит себя корректором, работающим в «Черной дыре»; к трем часам его переводят на работу в «Хиэ»; в четыре утра отправляют в «Федерейтид Мэгазинс», нашу дочернюю компанию, куда-то в Цинциннати или Прово, штат Юта, работать в «Булет-энд-Барель» или «Дос», где он редактирует заметку о каком-то два-в-одном шампуне-кондиционере.)
Но окончательно добивает нас фраза Джеки в конце ее рада-вернуться-домой речи:
— И я жду с нетерпением, чтобы начать работать вместе с Марком и всеми остальными.
— Марк и все остальные… — тихо ворчит Оливер. — Вот сука.
Впервые в жизни я слышу, как Оливер называет человека «сукой», не считая тех разов, когда он говорил о Джеде Леланде.
Только в конце рабочего дня я нахожу в себе силы распрямить свою сгорбленную унылую спину и плетусь в новый кабинет Джеки, чтобы поздравить ее с возвращением. У нее новая короткая легкомысленная прическа, но выглядит она старше, успешнее — и это все благодаря тому, что спустя полгода после ухода нашей дамочки ее зарплата и престиж удвоились.
— Поздравляю, — вяло говорю я.
Она благодарит меня и начинает рассказывать о том, каким кошмаром было ее пребывание в «Ши», как все боятся и ненавидят Софи Виллард, главного редактора, насколько Софи высокомерна и маразматична, каким выдохшимся стал журнал… но я понимаю, что в свой первый рабочий день в «Ши» она, скорей всего, то же самое рассказывала там об «Ит».
Я завожу разговор о своей статье о Лерое Уайте — за этим в основном я и пришел сюда. Несколько месяцев назад она меня поддержала, когда я предложил ее в качестве главной статьи номера, а не страничной заметки для раздела «Они на взлете» или «В заключение».
— У меня сейчас столько дел на руках, Зак, я не знаю, — говорит она мне сейчас.
— Мартин Стоукс хочет получить ее для «Бой», но…
(Я раболепствую… Черт возьми, мы ровесники и не так давно были на одном уровне.)
— Может быть, — произносит она, глядя вниз на свои бумаги, которые «у нее на руках».
В один прекрасный день, я мечтаю об этом, приду на работу с топором под мышкой и отрублю кисти всем до единого…
— Эй, а где та настольная табличка от Тиффани, которую мы подарили тебе? Та, на которой выгравировано: «ДЖЕКИ ВУТЕН, СТАРШИЙ РЕДАКТОР»?
— А, дома где-то, — отвечает она, все еще не поднимая головы. — Это звучит так панибратски. Джеки… меня больше так никто не называет.
Теперь она Жаклин Вутен. Жак-лин.
Я долго не могу нащупать трубку, когда в четыре часа утра меня будит телефон.
— Это я, — говорит Вилли без тени сна в голосе.
— Что случилось?
— Ты можешь спать?
— Да. Я и спал… только что.
— А мне не заснуть. Как ты можешь спать?! Я не могу глаз сомкнуть.
— Лори с тобой?
— Она у подруги.
— Постарайся заснуть, — уговариваю его я, хотя у меня самого на это ушло часа два.
— «…с Марком и всеми остальными», — говорит Вилли, передразнивая могущественного нового выпускающего редактора Жаклин Мари Вутен.
Затем он пародирует Вилму:
— «…долгих пойськов… блестящая идея». Зак, у меня постоянно вертится это в голове. Из нас сделали «петрушек», чувак.
Хоть и не выходя из полусонного состояния, я зримо представляю себе такую картинку: на тарелке лежат стейки — Регина Тернбул, Бетси Батлер и Байрон Пул, сбоку от них располагаются картофелины-нувориши — Шейла Стэкхаус и Жаклин Вутен в окружении овощей помельче — Марджори Миллет, Марка Ларкина и Родди Гриссома; и где-то на самом краю тарелки примостились пучки петрушки. Я даже не знаю, предназначены ли они для того, чтобы быть съеденными, или их положили просто для украшения. Мы с Вилли отчаянно машем нашими тонкими ладонями-листочками, призывая на помощь…
— Тебе нужно… — я замолкаю на полуслове.
Я собирался посоветовать ему считать овец, но понимаю, что овца тут же трансформируется в Марка Ларкина, прыгающего с экрана на экран мониторов, а «бее-е-е!» превратится в надоедливо повторяющееся «бее-е-е-лестящая мысль».
— Мне кажется, что я схожу с ума, — говорит он и кладет трубку.
Перед тем как снова уснуть, я вспоминаю, как Вилли называл себя отбивной, бифштексом и фаршем, когда мы были у него дома.
Теперь мы оба разжалованы в зелень.
— Ты точно хочешь этого? — спрашиваю я Айви.
— О’кей…
— О’кей — это не «да», — я хочу удостовериться.
— Но это и не «нет».
— Это как «да» со знаком «минус» перед ним.
— Тогда «да», — улыбается она. — Мне кажется, я хочу сделать это.
— Но на самом деле это тоже не «да». Тебе кажется, но ты не уверена.
Мы лежим у меня на диване, я без рубашки, кофта Айви расстегнута, отчего видна маленькая, но упругая грудь двадцатидвухлетней женщины. Она без джинсов, на моих брюках расстегнута молния.
На вершине треугольника ее розовых трусов дырка с десятицентовую монету, через которую выбивается пучок каштановых волос.
— И все-таки, я уверена, — говорит она. — Может, пойдем в спальню?
— Я не знаю.
Это серьезный шаг… это будет означать проникновение. До спальни как будто три тысячи миль.
— Может, у тебя есть подружка, о которой я не знаю, или нет?
Я бы мог соврать… Я бы мог соврать и спасти наши души, пока еще не поздно. Или сказать правду, которая подтвердит, что я заказал билет на самолет, который должен разбиться?
— Нет у меня никакой подружки. Ты первая девушка, с которой я этим занимаюсь.
— О, это заставляет меня чувствовать себя такой особенной.
Я говорю ей что-то вроде:
— Но ты на самом деле нечто особенное.
Следует признать, что отдел кадров в «Версаль паблишинг» знает свое дело и принимает на работу в основном привлекательных женщин. У нее красивое стройное тело и восхитительные соски — твердые, как орехи, и такого же цвета.
— И ты тоже, — говорит она уверенным голосом, как будто действительно так считает.